Яцек Комуда 
Бес идет за мной

Якса – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67367600
«Якса. Бес идет за мной»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-120892-9
Аннотация

Королевство Лендия пало на колени перед дикой ордой кочевников – хунгуров. Предатели становятся победителями, а останки великих воинов гниют в полях. Но для хунгуров нападение не прошло без потерь. Одному из рыцарей удается хитростью убить великого кагана, и теперь сын рыцаря, Якса, обречен на вечное бегство, на жизнь проклятого, спасаясь от мести захватчиков. Судьба заведет его в Великую Степь, столкнет с последними защитниками Лендии, с чудовищами, с живыми деревьями, которые воскрешают и порабощают мертвых, и со странным монашеским орденом. Якса помнит, что должен отомстить за свою семью и за свою землю, но как сохранить в себе доброту и остатки человечности, на каждом шагу видя предательство и жестокость? Якса знает, что бес всегда дышит ему в спину, но, возможно, тот уже давно завладел его душой.

Яцек Комуда
Якса. Бес идет за мной

Jacek Komuda
JAKSA: BIES IDZIE ZA MNĄ
Copyright © 2018 Jacek Komuda
© Сергей Легеза, перевод, 2022
Copyright © by Fabryka Słów sp. z o.o.
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1
Орда

– Будь они прокляты! – обронил король Лазарь. Он возвышался над собравшимися, как памятник совершенству: горделивый, седобородый, с белизной на выбритых висках. Волосы чуть выбивались из-под короны и стекали на плечи, укрытые ало-золотистой сюркоттой. Корона Ведов была потемневшей, но столь же горделивой, как и владыка. Блеск старого золота смешивался с синими и зелеными вспышками сапфиров и изумрудов, с белым сиянием жемчужин. Блестела дубовая листва на изукрашенном обруче.
– Всяк, в ком лендийская кровь, кто лендичем зовется, кто приносил клятву моему величию, но не прибыл на бой с хунгурами, да будет проклят!
– Проклят в доме и во дворе, проклят во граде и на пашне, проклят сидя, стоя, на коне, в питии, в работе и во сне, – вторили хором два придворных инока Праотца и иерарх Старой Гнездицы – старец с белой бородой и посохом, украшенным цветом божественной яблони.
– Чтоб не знали они ни сына, ни дочки, – гремел король. – И чтобы не родило ничто, к чему они прикоснутся. Ни вино, ни белая пшеница!
– Проклят пусть будет он так, чтобы ни члена здорового в нем не осталось, от макушки до пальцев стопы, – вторил хор духовных голосов. – Да вытекут внутренности его, а все тело да источат черви!
– Чтоб они захирели. Чтоб род их угас. Прокляты! Прокляты! Трижды прокляты!
– Прокляты купно с Чернобогом-предателем и Волостом-лжецом! С Продосом, мерзким карликом измен, и с Ханой кривоклятвенной, и с Антом-мужебойцем! – закончили духовники.
Лазарь надрезал ладонь правой руки и возложил ее на Знак Копья, воткнутый в камень посреди королевского шатра.
– Ступай, кровь, к оружию. Мы, лендичи, предпочтем железо пред золотом, и им защищаемся. Ступай, кровь, ко крови, свидетельствуй о моих словах!
– Во имя Праотца!
Не сказать, что слова проклятия пали в пустоту. Собравшиеся в королевском шатре властители и рыцари стояли неподвижно под стенами, на минуту прекратив беседовать да кивать друг другу над поставленными в форме подковы столами.
Лазарь вытянул руку, вытер ее о рушник, поданный оруженосцем, вернулся на свое место и теперь поднимал золотую чашу.
– Се последний пир перед битвой. Выпьем же за победу, поскольку без нее… не вернемся. Лишь бы Праотец дал нам победу, а Есса позволил лечь в Короне Гор, в пещерах меж королями-духами, славными нашими предками.
Вокруг вскипело. Десятки рук ухватили кубки и рога. Князья, иноки, палатины, достойники – все высокие и крепкие, жилистые и статные. Фигуры в сюркоттах, коротких куртках-туниках и стеганках, украшенных блестящими клепками, с красными и сине-желтыми гербами на груди. Люди со старыми морщинистыми лицами, на которых солнце и вражеское железо резали знаки геройства и отваги. Позади маячили лица рыцарей с подбритыми висками – лендичей. А рядом с ними загорелые от горного и степного ветра лица господарей Монтании и Подгорицы – суровые, бородатые, заросшие морды князя Дреговии и его приближенных дружинников.
Добавь к тому дым, лезущий в глаза и встающий над огнем посреди шатра, запах железа от мечей и доспехов да темные следы, оставленные на одеждах гостей панцирями. И красный отблеск закатного солнца, бьющего в полотняные стены шатра. Тот, что ложился на короля Лазаря и его рыцарей будто кровь.
– Мы идем против них уже десять дней, – сказал король, – и все еще не ведаем, из какой бездны они вышли. Наверняка могу сказать одно: королевство наше, Великая Лендия, стоит у них на пути, как скала против морской волны.
– Хунгуры, – тихо произнес иерарх. – Народ дикий, степной. Не знают ни законов Праотца, ни его Знака. Превышают жестокостью всех известных нам тварей земных. Столько-то вычитали мы в хрониках.
– Откуда они приходят?
– Из бездны Чернобога, – ответил инок Гоштыл. – Они идут следами наших отцов, доро´гой, которой века назад прибыли веды, когда Есса вывел их из Тооры. Это бич Праотца! Кара за преступления, которые совершили мы, отступив от законов Ессы.
– Пьют они только воду и едят трупы, пищей служат им штука конского мяса, вяленная под седлом, одеждой – баранья шкура, ложем – земля рядом с их шатром, а степь… Праотцом, – закончил королевский поверенный инок Иво, прозванный Голубком.
– Пьют кровь, а для излечения ран используют рубленые сердца врагов, – добавил кто-то сзади.
– Коням подрезают ноздри, чтоб тем легче дышалось.
– Будто псы, пьют испорченное кобылье молоко. Едят котов, мышей и крыс.
– Государь мой, – склонился над столом князь Дреговии, да так, что заколыхалась его толстая золотая цепь, упавшая на жирное брюхо. Был это большой и сильный мужчина, с бородой лопатой, грубо тесанный, как и все его племя. Стоящие за ним витязи в сегментированных на груди доспехах казались его отражением: крупные и статные, в зеркальных латах и панцирях. – Могу вас уверить, что, когда первые из них осаживали Радуницу, они ели мясо мертвых как упыри, но сперва всегда его варили.
– Так или иначе, – сказал Домарат Властович, человек с красивым благородным лицом, королевский палатин Лендии, – они едят врагов.
– Давайте не будем говорить о поганых за ужином, – проворчал его товарищ, худой и сожженный солнцем Фулько. – Се идет смертельная желчь с востока. У воинов ее порезанные лица и бритые головы с косицами, а ежели они украшают их рогами Волоста, значит, они его братья, помет Чернобога.
– Уродливые и кривые, – добавил светловолосый и весь в шрамах Христин из Ястребна, палатин Младшей Лендии. – С мощными загривками, они как двуногие звери или идолы. Проклинают именами мертвых родичей, побежденным отрезают головы и сносят те своему кагану.
– Лица их непристойны, они – проклятие для Праотца и нас, рыцарства, – произнес иерарх. – Как бесформенный корж с дырами вместо глаз. Детям режут щеки, чтобы приучить их к боли.
– Волосатые ноги обертывают козьими шкурами, на головах носят шапки с рогами, и рога эти втыкают, куда придется: в плечи и локти, украшают ими лошадей, – говорил дрожащим голосом инок Иво. – Женщины их все время сидят по повозкам, где ткут шерсть, сожительствуют с мужьями и собственными лошадьми, а детей-уродцев рождают в навозе, чтоб те были крепки против болезней. Мужчины живут лишь на конях, верхом. Нет у них постоянных усадеб.
– Тех, кого берут в рабство, клеймят.
– Сопровождают их безбожные женки на конях, – сказал Фулько, а рыцари оживились, будто вообразили себе боевых девиц верхом на жеребчиках.
– И наверняка они, невзирая на женскую честь, – буркнул Иво, – ездят по-мужски.
– О-о-о, верно вы говорите! – поднялся господин Ворштыл. – В таком-то случае хунгуры – просто дурная орда неразумных забияк, которых мы быстро обратим в свою веру нашими большими мечами. И пошлем взбивать масло в пахталках.
– Да, месить тесто!
– Баба с конюшни – коням в радость! – фыркнул палатин Христин. – Сбегут, прежде чем мы вынем наши мечи.
Вокруг раскатился смех, а мрачное настроение исчезло, изгнанное по углам виватами, шуточками и цепочкой слуг, которые стали вносить в шатер золотые блюда с дичью и птицей с огня; с ветчиной, завернутой в листья хрена, и запеченными в горшочках свиными четвертями. Поднялся шум, начались разговоры. Вино полилось в кубки и рога, красное будто кровь.
И тогда встал худой мужчина с длинными черными волосами да изрядными усищами. В алых одеждах, украшенных золотыми плашками у пуговиц. В колпаке с нашитыми крупными рубинами, похожими на пятна крови. Снял шапку, склонился покорно. Мирча Старый, господарь Монтании, которой они шли еще вчера.
– Милостью Ессы, святого глашатая законов, позвольте мне сказать, благородные господа веды, – произнес он униженно. – Есть дела, о которых вы должны узнать нынче, поскольку завтра будет поздно.
– Говорите, господарь, – махнул рукой Лазарь. – Хоть я не знаю, что еще может растревожить нас перед боем с дикими язычниками.
– Хунгуры немного известны мне, господин. Доходили до меня слухи, как они сражаются. В первой стычке засыпают врага стрелами. Ни в коем случае нельзя за ними гнаться, поскольку они сбегают, чтобы завлечь тебя в засаду. Рыцарям до´лжно…
– Мы сами прекрасно знаем, каковы долженствования лендийских господ, – прервал его Фулько. – Может, вы и сбегаете, господарь, когда они мечут в вас свои свистящие стрелы, но мы не покидаем поля боя раньше, чем падет последний бес из степи. Встанем подобно стене!
– В этом и весь фокус: встав шеренгами, вы подставитесь под их стрелы. Следовало бы разомкнуть строй, чтобы уменьшить потери.
– Как челядь, простецы или твоя монтанская кавалерия, сударь господарь?
– Я никогда не говорил, что вы пугливы, – Мирча поднял глаза, – а в присутствии нашего владыки я глух к оскорблениям. Но вы не видели их луков. Некогда показывали мне один, и я вострепетал, – он взглянул на Лазаря, словно ища поддержки. – Они выгнуты назад и оклеены рогом. Бьют одоспешенных людей за пятьсот длинных шагов.
– Против луков у нас есть броня и сварнийские доспехи из Скальницы. У нас сильные кони, в то время как хунгуры, как я слыхивал, ездят на косматых псах. Советую вам: лучше, господарь, молитесь о том, чтобы они от нас не сбежали.
– Эй, брат, – проворчал в сторону Фулько господин Домарат. – Не прерывайте; делаетесь тогда яростнее самого´… королевского палатина. А ведь на турнире не выиграли у меня.
– Потому что у вас… никто не выиграет. Вы – мастер меча, владыка копья, как стена отбиваете удары. Другими словами… простите, – Фулько прикрыл глаза. Поклонился, не вставая с лавки.
– Господарь… – начал Лазарь. – Напомните мне, как зовется их… король?
– Каган, господин. Горан Уст Дуум. Великий, величайший, трижды великий Горан, каган Бескрайней Степи, Даугрии и Югры. Владыка тварей, коней и всех народов от Дреговии до Китмандских гор. Князь Красной и Черной Тайги, угорцов, чейенов, саков и даугров.
– Откуда… где скрывались до сих пор столь… демонические люди?
На этот раз встал и поклонился господарь Подгорицы – Рареш, некогда зовомый Самодержцем, но с той поры, как он ближе познакомился с мечами лендичей, был уже лишь князем. Человек жестокий и дикий, как сама Подгорица. С широкой ряхой, рыжеватой бородой, разделенной надвое, без левого глаза, на месте которого сверкал зеленый камень. Был он увешан золотом, словно языческий идол, и оттого сверкал сильнее, чем его суверен – король Лендии.
– Это-о-о не люди, великий король. Мы слышали о них, вести носит ветер. Пришли они с Дальнего Востока, из мест, нам незнакомых. Проделали немалый путь, не повернут и наверняка не остановятся.
– И потому, – Лазарь поднял свой кубок, – хорошо, что мы станем с ними биться в степях, пока далеко от границ, вместо того чтобы позволить им перелиться через горы, словно волнующееся море. Только бы битва принесла мне спокойный сон в гротах королей-духов в Короне Гор.
– Ты сказал, господин, – склонил голову Рареш. – Пью ваше здоровье, король Старой Гнездицы и Скальницы! Владыка Дуба Расхождения. Суверен Подгорицы, будущий победитель мерзкого кагана Горана, триумфатор Рябого поля.
Они вставали по очереди – князья и господа, рыцари и жрецы.
– Надеюсь, – слабо произнес Лазарь, – что вы не скрываете под этим тостом измены. И что все вы, как один муж, броситесь со мною в бой, из которого мы не можем выйти иначе, чем со щитом победы.
Лазарь заглянул в темные глаза Мирчи, поймал пустой взгляд Свана, уперся в единый глаз господаря Подгорицы, смотрел на лица Драгомира, Христина, Домарата, рядом с которым сидели Фулько и мужчина с поседевшими волосами, благородными чертами лица и короткой бородой… Милош из Дружицы. Он тоже поднял кубок за здоровье короля. При этом так сжимал пальцы, что те побелели. Не хотел, чтобы остальные увидели, как они дрожат.

* * *

– Хорошо, что вы здесь…
Чамбор ждал за королевскими стражниками. Племянник по сестре Милоша был высоким юношей со светлыми, по-рыцарски подбритыми волосами, в тесно облегающей клепаной стеганке, с мечом у левого бока и кинжалом у правого. На утепленной одежде у него была куртка с гербом – Ливой, золотой звездой, вписанной в тонкое кольцо полумесяца на синем поле. Рядом с ним стоял лишь один слуга – мрачный усач, который все выполнял неторопливо, зато мало говорил, что нравилось его господину.
– Приветствую вас, дядя, – сказал юноша хриплым, но красивым голосом. Осмотрелся. – Вы одни у короля были? Без ваших людей?
– Пойдем-ка со мной, – кивнул Милош.
Двинулся лагерем, что погружался во тьму. Небо над ними было чистым, выметенным от туч, а останки вечера умирали позади лагеря, за Южным Кругом гор. Там, на выбеленных вершинах, еще царила зима, в то время как на Рябом поле уже начиналась горячая степная весна. Бескрайняя Степь, покрытая холмами и длинными валами взгорий, возрождалась к жизни молодой травой, взлетающими там и сям стаями дроф, тетеревов и куропаток, клиньями гусей, что тянулись днем к горам. Бескрайностью серо-синих просторов и холмов, что ложились под копыта коня как разноцветный ковер.
В лагере царил гомон. Перед шатрами, изукрашенными гербами, с шестами, увенчанными вырезанными из дерева головами коней и диких тварей, горели огни и смоляная щепа в железных корзинах. Между шалашами и палатками порой вырывался сбивающий с мыслей лязг молотков: кузнецы и подмастерья ковали подковы, правили доспехи, шлемы и шишаки, оружейники латали кольчуги и бармицы. Слуги ходили с ведрами, поили лошадей; запах коней, быков и других животных, обещающий погоню, бой и страх, вверчивался в нос, мешаясь с кислым запахом дыма.
– Хочется в бой, дядя, – сказал Чамбор. – Не могу дождаться битвы и трофеев: хунгурских коней, оружия, шатров. Их каган пьет ведь с золота, не из дерева!
– Это твоя первая битва, сыне?
– Я уже опоясан мечом, дядя! Сам палатин Старшей…
– Ты слишком уверен в победе.
– А как иначе, дядя? Как может быть по-другому? Столько рыцарства я не видывал… даже во сне. Разгоним эту босоту, разнесем на четыре стороны Ведды.
– Шпоры тебе, кажется, за глупость дали.
– Как?! Что вы такое говорите? Я ведь побил и повалил Драга – так, что земля затряслась. На турнире в Старой Гнездице. Дядя, когда бы это сказал другой человек, а не вы, я…
– И что бы ты мне сделал?
– Вам – ничего. – Чамбор закусил губу. – Отец наказал вас слушаться. Вот я и слушаюсь. Все дурное выпускаю… в другое ухо.
Они шли молча, глядя на лагерь, бьющиеся на ветру хоругви лендичей, украшенные башками кабанов, медведей да туров станицы монтанов, дреговичей и подгорян. Проходили мимо шатров рыцарских и владычных – круглых и овальных, двух– и одностолбных. Украшенных вьющимися, подобно змеям, орнаментами и тамгами.
Милош отозвался, лишь когда они добрались до его скромного постоя. Два воза, кони привязаны к вколоченным в землю столпам, под полотняным навесом. Широкий длинный шатер, украшенный гербом – Дружицей. Костер давно угас.
– Чамбор, я позвал тебя, поскольку тебе доверяю. Тебе одному.
– Большая честь для меня, дядя. Мой меч…
– Мне не нужен меч, мне нужен твой разум. Ты молодой, смелый и порывистый, только рассудительности тебе недостает. Но это придет со временем, надеюсь.
Чамбор не стал возражать.
– Хочу попросить тебя кое о чем: чтобы ты опекал моего сына.
– Боитесь смерти? Вы, славный Милош из Дружицы? А меня называете глупцом?
– Никто не ведает, что нам на завтра писано. Сыну моему пять… нет, шесть весен. Он в Дружице с моей… женой.
– Что я, нянька, дядя? Я приехал, чтобы сражаться, а не детишек развлекать.
Милош ухватил его за стеганку под шеей. Сильно, хищно, словно вместо пальцев у него выросли когти.
– Не болтай почем зря, меня и так от ярости трясет, – крикнул. – Тебя, когда ты был мал, тоже кто-то вынес из горящего подворья во время битвы с дреговичами. Иначе ты здесь не стоял бы, дурья твоя башка!
Дернул его и толкнул, потом убрал руку.
– Не сердитесь… Я просто… Отчего не поручите опеку кровному брату, Пелке?
– Они слишком хорошо знакомы с Венедой, – отрезал Милош. Тряхнул головой, словно избавляясь от дурных воспоминаний. – Слово мое и волю подтвердит Прохор, старший слуга, и брат Лотар из пустыни в Могиле.
– Что ж. – Чамбор явно не слишком радовался, поглядывал во все стороны, избегая взгляда Милоша. – Как я сказал, отец наказал вас слушаться и почитать. А потому – повинуюсь и стану приглядывать за вашим сыном.
– Под клятвой. Говори. Прошу…
Толкнул племянника, потом изо всех сил ударил его по плечу, а пойманный врасплох юноша припал на одно колено.
– На мече, – Чамбор схватил оружие, вынул клинок из ножен на ладонь. – Во имя Единого Праотца и его сопомощника Ессы, клянусь моей рыцарской честью, что приму опеку над вашим сыном, пусть бы и пришлось мне забрать его из Дружицы в Дедичи…
– Благодарю. Это всё.
– Вы правда думаете, что мы проиграем, дядя? Вы, королевский рыцарь…
– Я не думаю, я действую, дорогой мой. Обстоятельства… запутанны.
– А где ваши люди? – Чамбор осмотрелся на стоянке Милоша. – Кони не вычищены, и меры овса не видно, траву выели под ногами. Где Гевальт и Спытко? И трое невольных, что вы в поход взяли? Эх, бить их дубовой палицей, пока не возьмутся за ум.
– Должно быть, сбежали.
– Гевальт? Оруженосец? Это ведь смертное дело!
– Ага, – кивнул Милош. – Смертное дело. Это ты хорошо сказал.
– Но ведь… – Чамбор отбросил полотняный полог, прикрывающий сверху воз, – …оставили оружие. Доспехи, сюркотты? Не чищены, даже старая кровь осталась.
Милош дернул за полотно, опустил его и прикрыл воз. Нервно, неловко.
– Не пригласите на вино?
– Ступай уже, Чамбор. Оставь меня одного. Думай о славе, которую завоюешь завтра на Рябом поле. И о моем сыне. И помни, он зовется Якса.
Милош склонился над возом, поднял круглый черненый сварнийский шлем с забралом для лица, оставляющим лишь отверстия для глаз, подцепил тяжелую шелестящую кольчугу, украшенную на плечах пластинами. Его рука дрожала, когда он перебрасывал броню через плечо. Дернул за шнур завесы, привязал его к чеке у колеса воза. Затем отошел от шатра. Перед тем как уйти, еще оглянулся и попрощался с Чамбором взмахом руки. Отступил в темноту.
Его бледное благородное лицо исчезло в темноте, словно лик призрака.
– Эх, дядя, – сказал Чамбор сам себе. – Не будет тебе нынче так же хорошо, как жене твоей, Венеде, в постели придворного инока…
Арна.
Имя последнего он не произнес. Уже все, пожалуй, знали, что происходило в доме старшего из рода Дружичей. Но Чамбор не сказал бы этого прямо, не ляпнул бы дяде в глаза, несмотря на высокомерие недавно получившего пояс и шпоры рыцаря. Отец приказал ему слушать Милоша и исполнять его волю в этом походе. А спорить с родителем не следовало.

* * *

Милош входил в шатер медленно, осторожно, чтоб не зацепиться за ковер и не споткнуться о ложе из шкур, брошенных на солому. А может, и затем, чтоб предупредить нечто или некоего, притаившегося во тьме.
– Дружица! Дружица! – произнес он, словно к кому-то обращаясь.
Что-то зашелестело; кто-то или что-то находилось под покровом. Из угла за столом раздалось шуршание, поскребывание. Блеснул желтоватый свет, когда зажглась лампада. Сияние ее росло, ширилось, делалось отчетливее.
С ним вместе с раскинутых на шкурах и соломе матов поднималась зловещая, словно тень, фигура.
Огромный мужчина со смуглой кожей и длинными, смазанными жиром усами. Будто и не человек вовсе, поскольку голова его была продолговатой, сужающейся кверху, глаза же – раскосыми и черными, а черты – дикими. Бритая макушка отрастала черной щетиной, сбоку же волосы были заплетены в косички. Носил он грубый коричневый кафтан, простеганный толстой дратвой, украшенный по сторонам золочеными узорами. Милош глядел на него, словно тот был зеркалом его мрачной и обиженной души.
– Хунгур, – сказал он. – Хорошо, что ты еще здесь.
– Я Даркан Баатур, – сказал тот неприятным гортанным голосом. – Не оскорбляй меня, говоря со мной как с рабом, лендич. Как выпустишь коня, еще можешь его поймать. Как обронишь на одно слово больше, чем нужно, уже его не схватишь.
Милош бросил на стол шлем и кольчугу.
– Завтра утром ты наденешь этот панцирь, лицо закроешь забралом. Пойдешь в бой рядом со мной, чтобы никто тебя не узнал. Молчи, а если спросят, показывай на меня. Я все объясню и растолкую.
– Будет так, как мы говорили, лендич.
– Я дам тебе меч, чтобы ты не обращал на себя внимания.
– Все, что у тебя есть, будет принадлежать кагану. А нынче я заберу только это, – Баатур наклонился и поднял с земли мешок, наполненный чем-то округлым и тяжелым. – Твоя униженная гордыня вымостит нам путь к Горану.
– Моя гордость и моя честь, – прохрипел Милош. – Завтра с утра… выполни все, как условились.
– Если ты предашь… – хунгур тряхнул мешком, – станешь служить мне после смерти. Как они, – постучал пальцем по коже.
– Не нужно меня пугать. Я и так уже проклят. Со всем своим родом, душой, с… – он заколебался, – …с моим любимым сыном. До десятого колена.

* * *

Из большого королевского шатра, опирающегося на четыре столпа, он вышел в теплый свет утреннего солнца, в лагерь, обметанный поверху растрепанной линией белых и красных верхушек, а ниже – железом шлемов и рыцарских панцирей, окруженный хлопаньем реющих хоругвей и флажков. Король был в броне, называемой пластинчатой, покрытой окрашенной в красный и коричневый цвета кожей, с гербом Лендии на короткой сюркотте. На его голове вместо шлема красовалась Дубовая Корона Ведов.
Королевский войсковой Ольдрих ждал подле Турмана – верного коня, валаха, белого как молоко. Сварнийский конь, горделивый, с округлым задом, большой головой, жилистой шеей и развевающейся гривой. Покрыт он был чепраком с королевским гербом, Радаганом – золотой тамгой с мечом на кровавом поле. Под благородной головой свисал черно-седой бунчук. Шла весна, и кони линяли. Землю под ногами покрывали клубки белой шерсти, вычесанной с лошадиной спины.
У Лазаря было задумчивое пустое лицо. Прислужник придержал поводья, войсковой и оруженосец подали стремя, подставляя сцепленные руки под левую ногу короля. Подняли его на коня и посадили в седло, украшенное золотыми бляшками да нитями.
Король уверенно сел в седле, хотя все в нем дрожало: не мог найти правое стремя, пока его ногу не вложил туда оруженосец. Но когда он кивнул хорунжему и трубачу, его голос был подобен колоколу.
– Давайте сигнал!
Вверх пошла огромная хоругвь Старшей Лендии. Она развернулась на ветру, показывая серебряный дуб на зеленой горе. Ветер схватил ее в объятия и задергал тремя длинными языками.
Заревела большая королевская труба – над шатрами разнеслось эхо. Голос ее подхватили следующие, разнося сигнал над всем лагерем. Глухо забили барабаны и гудели низко, тяжело, так, что от них сводило желудок.
Король поехал сквозь охваченный шумом лагерь. Плыл над морем оружного люда, в облаке флагов, средь леса воздетых рогатин, копий и пик. Слева сидел Ольдрих, справа – палатин Домарат Властович, позади – оруженосцы, челядь и хорунжий.
Они выехали в поле; словно медленно текущая река бронированных всадников, из лагеря выплескивались группы рыцарей, оруженосцев и оружных слуг. Собирались на большом пустыре, затем тянулись на поле будущей битвы.
Шли недалеко – едва пять или восемь малых стадий за границу лагеря. На широкую равнину, что опускалась к югу, окруженная холмами и скалами, за которыми виднелась Бескрайняя Степь. Место, где мир соприкасается землей с окоемом, что и взглядом не охватить, а трава там всякий год встает все зеленее. Где с криками кружат орлы и ястребы. Где можно скакать без цели, странствовать без конца, от рассвета до вечера, от зимы до зимы, до края вечности, пока человек и конь не растворятся в зелени трав и чистой синеве неба.
– Стой! – скомандовал король. – Становись вправо-влево!
Земские и родовые хоругви лендичей, полки и сотни дреговичей и монтанов стали расходиться, делясь на колонны боевого построения, в порядок, принятый на совете днем ранее. Хоругви соединялись в полки, по восемь-десять, в две линии.
Лендийские рыцари в шлемах с прямыми наносниками, шишаках, украшенных наверху плюмажами, да в круглых гладких стальных чепцах с прицепленными кольчужными бармицами, ниспадающими на спину, ехали как на пир. В пластинчатых доспехах да кольчугах с наброшенными на них гербовыми туниками и сюркоттами. На мощных, сильных конях они становились вправо, под Драгомиром, палатином Старшей Лендии.
Королевские вассалы, князья, кастеляны, родовые хоругви занимали место в центре, соединяясь копытами в стену: плотно, сильно, с оруженосцами и пахолками за спинами.
В полк левой руки шли хоругви Младшей Лендии. На быстрых конях, шренявитах: стройных, худощавых, с задами как из железа, в нетерпении потряхивающих короткими благородными мордами. В шеренгах тут стояли рыцари в панцирях, чешуйчатой броне и клепаных стеганках.
За ними, в резерве, собиралась гончая хоругвь, а справа и слева, за линиями, полки ленников. Дреговичи с железными масками на лицах. Вооруженные луками, рогатинами и пиками. Рядом с ними – подгоряне на крупных мохнатых конях, в кожанках, шкурах и вооруженные абы как: сулицами, дубинами, кистенями, кривыми мечами, топорами. И монтане – в звериных шкурах, со щитами с узорами из черепов и скелетов да заклинаниями на деревянных табличках, повешенных на груди и шее, – те должны были защищать их лучше кованого железа.
Сзади клубилась пешая челядь и королевская пехота. Они формировали три больших круга, ощетинившихся копьями и взблескивающих топорами. Скандинские наемные дружины в бронированных панцирях и шлемах с полумасками, защищающими глаза. Когда они подняли щиты, образуя стену, можно было подумать, что на серо-коричневом поле расцвело море цветов.
Лазарь остановил Турмана и услышал стук подков о камень. Когда глянул вниз, увидел, что конь стоит на едва видной из-под сбитой травы скальной плите. Покрытый землей, обомшелый символ на ней напоминал распластанную бабочку. Знак Пути Неба. Того, что, выходя из Круга Гор, пересекал Бескрайнюю Степь, ведя на восток, к жестоким странам, откуда века назад Есса вывел ведов. От этого пути остались лишь камни с надписями, которых не понимал никто, и все – неподалеку от Лендии, поскольку в степи они исчезали в пространстве и травах, дальше на востоке засыпанные песками пустынь.
– Светлейший государь! – крикнул задыхающийся гонец.
Король поднял голову. Далеко, на конце широкой равнины, перечеркнутой обильно разлившейся лентой быстрой реки… За пустошью с темно-коричневыми пятнами кустов, из-за которых это место получило свое название Рябое поле, роилась масса – муравейник фигур, сливающихся в неисчислимую толпу, поток, в…
– Орда! – сказал кто-то. – Хунгуры.

* * *

Они не заставили себя ждать. Шли как степной вихрь – огромное, размытое пятно черноты, серости и чего-то бурого, поглощающее покрытую первой весенней травой степь. От него то и дело отсоединялись ватаги и группы – словно облака, то выдвигаясь вперед, то смешиваясь с основной массой. Все видели вздымающиеся над ними знаки: жерди и копья с привязанными огромными пучками волос и странными маленькими шариками. А также величественно реющий стяг с косым крестом – будто разрезанный ножом, скривленный в злой ухмылке рот.
Милош смотрел на замаскированного Баатура, стоявшего позади него с вынутым мечом. Спрятанного за забралом шлема, его было не узнать. У седла хунгура колыхался привязанный к луке кожаный мешок, набитый чем-то округлым.
Орда приближалась. По спинам, покрытым панцирями и доспехами, прошла дрожь; руки сжимали копья, мечи и топоры. Но Милош не чувствовал страха. Еще вчера он знал, что случится.
В ожидании битвы Чамбор закусил губу. Неподвижный как статуя, он сжимал в правой руке копье, а в левой свободно держал поводья. И чувствовал себя подобно статуе: безвольным, частью механизма, что вынес его сюда, на Рябое поле. Он был в земской хоругви Скальницы, пешкой на поле славы, но чем сильнее сжимал копье, подымая его все выше, тем меньше было уверенности. Это не турнир, не посвящение и не первые шпоры; это испытание, окончательное и неумолимое. Всматриваясь в приближающуюся орду, он ждал сигнала к атаке. Мига, что станет длиннее прочих, когда ударившие друг в друга отряды конных распадутся на отдельные схватки; когда с ужасной неминуемостью он увидит напротив себя того единственного, с которым придется скрестить оружие!
Орда пришла как волна, разделяясь на отряды, собравшиеся под древками, украшенными хвостами. По линии конных голов, шлемов, шишаков и касок, над руками, стискивающими древки и рукояти, пронесся крик.
– Готовьсь! – закричали во всю глотку войсковые и жупаны. Железные булавы и буздыганы поднялись, подавая знак начать атаку.
Но не опустились! Потому что разогнавшиеся фигуры, оторвавшиеся от серо-коричневой массы вдруг притормозили, заколебались и… остановились.
Не было столкновения, не было атаки.
– Что происходит?! – крикнул Ольдрих. – Нас не атакуют, господин? Испугались?
– Пошлют нам приветствие. С ветром, тучей, воздухом, – проговорил мертвым голосом Домарат Властович. – Смотрите, благородные.
Туча стрел взлетела от шеренг орды. Понеслась, как черные птицы, хищная и злая, знаменуя свистом смерть и ужас. Они сжались, заслонились щитами и руками, склонили головы.
Стрелы со стуком и треском столкнулись с линией одоспешенных: со шлемами, конскими головами и копьями. Пали на войска, главным образом на полк Старшей Лендии, с воем, прокля´тым хохотом и смехом. Упали и… отразились, разлетелись на щитах и железе доспехов; увязли в стеганках, панцирях, кожах. Только иной раз стонал человек, кое-где свалился рыцарь, оруженосец; какой-то конь встал дыбом, другой присел на зад, раненый.
– Стоя-а-ать! – кричал Домарат. – Они хотят нас выманить! Вытянуть в поле, чтобы мы ослабили строй.
– Кто двинется, тому смерть! – хрипел Лазарь. – Трубить, стоять! Стоять! На месте!
Над шеренгами рыцарей поднялся крик, рык триумфа; клинки и копья поднялись; раздался звон мечей, ударяющих в щиты в ровном жестком ритме.
А Милош Дружич вытянул руку, когда его раненый конь наклонил голову, схватил и дернул за стрелу, торчащую из шеи животного. Вырвал ту без усилия, поднял к глазам. Та была едва заострена, толстая и пустая внутри как тростник, с зарубкой вроде свистка.
– Дурни, – выдохнул. – Это просто для испуга.
Орда закипела, зароилась, взволновалась. И вдруг от нее оторвалась вторая туча, темнеющая на глазах, волной падая на панцирные шеренги лендичей. На этот раз не было стонов. И они не слышали свиста. В них ударили шум, посвист, шипение длинных стрел. Падали они как град, втыкались в конские груди, морды, шеи; в щиты и броню, в тела, прикрытые шкурами. В середине линии воцарились замять, ржание, визг. Кони падали на передние ноги, валились назад, становились дыбом, давя всадников, дергали головами; некоторые убегали, лягаясь и тряся задами, утыканными кровавыми древками стрел.
Рыцари валились с седел. Падали, ударяясь окровавленными лбами в конские шеи, на руки оруженосцам, пахолкам, которых призывали со стонами и страхом.
Милош отодвинул щит от лица. Оглянулся. Баатур стоял. Единственная его надежда, последняя защита. Ключ к будущему. Хорошо…
Буря стихла, но не миновала. Вот-вот близилась следующая. Со свистом вихря, с бряканьем тетивы и шумом перьев. Крылатая смерть била в ряды и валила лучших. Без поединка, без боя, без милосердия, без страха.
Встал крик, вопли, стоны и ржание коней.
– Не устоим! – орал кто-то. – Вперед, вперед, братья! Выбьют нас словно уток!
– Не хочу гибнуть!
Снова – свист, поражающий и страшный. Стрела смела с седла соседа справа от Милоша. Спутанные, бьющие копытами кони, рвущие поводья и дергающие мундштуками. И вдруг громкие, резкие голоса командиров.
– Стоять! Стро-о-ойся! Жда-а-ать!
Чамбор уже не мог: стук сердца сотрясал его тело, перехватывал горло. Стрелы свистели и втыкались в щиты; каждая их волна норовила сбросить в бездну. Освободиться бы от этого чувства как можно быстрее!
Рыцари не послушались. Сперва отдельные всадники, потом целые группы стали выламываться из волнующихся рядов. И вдруг с громовым рыком, в грохоте копыт снялись с места хоругви Старой Гнездицы, Пильчи, Стрелы и Турнии. За ними, не сдержавшись, родовые – Старжей и Якс. Наконец, с рыком и криком: «Бей-убивай! Топором! Рви! Коли!» – пошел в атаку весь полк Старшей Лендии.
Чамбор мчался в первых рядах, дав шпоры коню. Сперва они шли строем. Но когда пролетели два стадия, линия рыцарей начала ломаться. Самые смелые подгоняли коней шпорами, рвались вперед, чтобы поскорее выйти из-под обстрела и воткнуть клинок в подрагивающее тело орды.
Ударили в пустоту! Едва обрисовались впереди волнующиеся ряды хунгуров, как на их месте встала пыль. Наконечники копий пробили ее клубы и… вместо груди целились теперь в склоненные спины убегающих, в тугие зады их лошадок!
По неровным рядам пролетел крик. Лендичи бросились в погоню, словно железная лавина, что, сходя с гор, разбивается на отдельные валуны и потоки.
И тогда сбоку справа замаячила лава всадников. Она двигалась ровно, неумолимо и уверенно.
Ударила во фланг и в тыл мчащихся рыцарей!
Поднялся крик и ор, когда пал стяг Старжей с топором на кровавом поле. Строй, люди и кони смешались. Ломались с треском копья, ударяя в своих и падая на землю. Погоня тормозила; лендичи поворачивали вправо, к растянутым линиям врага.
И тогда раздался знакомый свист. Это волна стрел ударила в них сбоку и спереди. Убегающие вдруг стали преследователями, быстро и легко разворачиваясь в сторону лендичей.
Лазарь видел со своего места, как орда хунгуров захлестывает рваный, покрытый пылью, истыканный стрелами полк Старшей Лендии. Прикрыл глаза, откинулся в седле.
– Худо с нами, – сказал слабо. – Господин Ольдрих!
– Да, слушаю, ваша милость!
– Прикажи дуть в трубы для королевского полка. Ударяй смело, а не то их повыбьют. Бей сбоку, отгони орду с левого фланга! Я встану сзади, приду с подмогой, если станет нужно!
– Слушаюсь, господин!
Загремели трубы, поднялись буздыганы и мечи командиров. А когда опустились, огромный головной королевский полк медленно двинулся с места, а потом все быстрее пошел вперед, набирая разгон. Шел с подмогой разорвать кольцо, которое все теснее опоясывало разбитые хоругви Старшей Лендии.
– Вперед! Дальше! Дальше! – гремело.
Хоругви двигались рысью, перешли на галоп, ускоряясь и растягиваясь. Флажки реяли, подковы стучали все громче.
На этот раз они не ударили в пустоту – копья столкнулись с обтянутыми шкурами щитами и ломались в телах врагов, крепких да малых волосатых коньках.
Чамбор сражался уже какое-то время. Бросил копье, поскольку враг был близко, ужасно близко; нет места для разгона. На расстоянии руки хунгуры двигались словно бесы. Широкие, смердящие странной смесью кожи и лошадей, волосатые, будто лесные вампиры. В колпаках, огромных шапках и кожаных шлемах с клапанами, украшенными рогами. Лесные рыси, нелюди, пришельцы из бездн. Дикие, пустые, перекошенные лица безо всякого выражения. Черные глаза, движения как молнии, быстрые рывки руками. Словно монстры, сросшиеся с лошадьми.
Вокруг лендичей кипело. Мечи, топорики и кривые клинки мелькали, звякая и ударяя в шеломы и щиты. Не было как на турнире или во время тренировок. Чамбор получил в шлем раз, второй, третий, едва успев заслониться щитом. Рубанул справа, потом слева, отбросив в сторону окровавленный клинок. Враг был в его руках; он знал, что перерубит того до седла, но меч увяз в чем-то, потерял силу. Рыцарь знака Ливы пытался его вырвать, но получил в шишак снова; так сильно, что искры из глаз посыпались, несмотря на чепец. Лихая сила вырвала меч из руки, оставив Чамбора сперва изумленным, а потом испуганным. Он почувствовал лед в сердце. И мысль, выбившую его из уверенности в себе: что война – изменчивая владычица и все в ней зависит от умений и случая. И что ты тут либо герой, либо трус.
– Меч! – рыкнул он. – Дайте меч!
Никто не помог ему, оружие осталось между трупами, он мог лишь в отчаянии закрываться щербатым щитом. Но его товарищи шли вперед, рубя, коля, напирая на диких коней хунгуров, которые пинались, кусались и бились в тесноте. Шли на подмогу, прорубая дорогу туда, где под хоругвями Старшей Гнездицы сражались конно и в пешем строю сбитые в кучу, отрезанные и окруженные с трех сторон рыцари.
Но Милоша Дружича и его оруженосца среди них не было.

* * *

Как выглядит враг мира? Каган хунгуров, палач дреговичей, владыка Бескрайней Степи, самовластный господин половины мира, который посягнул на честь короля лендичей? Чтоб его узреть, человече, ты должен пройти путь мучений. Он сидит на коне за тысячами воинов, огражденный от мира отрядами Дневной и Ночной Стражи, а когда б ты даже пробился сквозь их ряды, столкнулся бы с дворней, двумя дюжинами солаков – безвольных рабов, манкуртов, что не могут думать, поскольку их душу выжгло солнце. Они должны убить каждого, кто приблизится.
Перед владыкой орды всякий встает безоружным. Хорошо, что не нагим. Без меча, брони и щита, ощупанный – не пронес ли тайный клинок; без слуг, помощников и надежды. На коленях, ползая будто пес, что невыносимо для обычного лендича.
И все же Милош Дружич прошел этой тропой.
Толкаемый, обзываемый, иной раз пинаемый и постоянно оплевываемый, он полз, порой припадая на колени и кланяясь до земли, вслед Баатуру, который шел выпрямившись. Тяжел был его путь. Меж копытами низких лошадок, которые вблизи оказывались крепенькими, со сплетениями мышц. Меж стражей с топорами в виде полумесяцев, в чешуйчатых панцирях или в доспехах из кусочков кожи, сплетенных ремнями. Под неподвижным взглядом двух созданий, напоминавших людей, с белыми лицами и остроконечными головами, прикрытыми меховыми малахаями, что делало их похожими на пещерных медведей и степных волков. Пинаемый и толкаемый ногами в кожаных сапогах на плоской подошве. Унижаемый словом, хлестаемый мастерски сплетенными нагайками.
Он не понимал слов, которые произносил Баатур. Низких, хриплых, словно вылетаемых из перерезанного горла. Не обращал на них внимания, был выжжен и пуст. Случилось, возврата нет. Да и куда? Воспоминание о доме, Дружице вызывало корчи. Не было уже памяти, прошлого, он был как мара, имел одну только цель…
И тогда на дороге его встал некто, на хунгура не похожий. Бледное лицо, глядящее из-под шишака, чьи отвороты падали на плечи. Длинная одежда без пуговиц, удерживаемая кожаным поясом, и нагайка, свешивающаяся с руки. А еще голос. Понятный, хотя и тарахтящий. Лендийский.
– Чего вы хотите, земляные черви, от кагана каганов, победителя королей, зенитного неба и солнца степи, чьи сабля и стрела выпускают кровь из соплеменников, чья удача никогда не перестает сиять звездами мощи и красоты? Говорите же, прежде чем он вас раздавит.
– Мы кладем у ног кагана наши колчаны, бьем ему челом у порога юрты. Мы невольники его порога, отдаем ему дань и коней. Да лишит он нас имени и жен. Да бросит он нас в ничейных землях.
– Говори, с чем ты пришел, Баатур. Мне рассказывали о тебе.
– Я привел лендийскую сволочь, мерзкого будто говно, покорного будто пес, что хочет принять милость и власть великого кагана. Он пришел скулить у его ног, пришел покориться; не только сам, но и от имени прочих воителей Старшей Лендии, которых ослепила святость Горана Уст Дуума. Спешим принести ему честь, ибо только тогда они перейдут на нашу сторону.
Милош ждал, согбенный, грязный, окровавленный и трясущийся. Был отстранен, словно все это его не касалось. Даже не прикрыл бледных глаз.
– И каково доказательство правдивости твоих слов?
– Вот знаки покорности Милоша Дружича, – Баатур поднял кожаный мешок, тот самый, который утром приторочил к седлу. Развязал, дернул, перевернул, встряхнул и…
Три головы покатились под ноги хунгуру. Бледные, израненные, в порезах и с темными пятнами крови.
– Гевальт, Хана, Сенко, – прохрипел, будто из-под земли, Милош. – Мой оруженосец и слуги. Я убил их, чтобы показать… серьезность моих намерений.
– Отрубил им головы у меня на глазах, – проговорил Баатур. – О чем я свидетельствую и что подтверждаю. А теперь приносим их в жертву кагану. Пусти нас к нему, и мы выиграем эту битву. И вместе заслужим милость Матери-Земли.
Хунгур молча отступил, открыл путь. Нет! Он только ухмыльнулся под тонким, смазанным жиром усом.
– Если он достоин встать перед каганом, пусть пройдет испытание. Пусть Мать-Земля покажет, что в нем нет измены. Тоолуууй!  – крикнул он и махнул руками. Сунул в рот свисток и засвистел, показывая на коленопреклоненного Милоша.
Рыцарь затрясся. Вскинул голову, бросая дикий взгляд влево-вправо. Услышал топот, что казался громче шума битвы. Быстрый, неожиданный, близящийся.
И завыл – только это и успел сделать.
А еще – прикрыть левой рукой голову и скорчиться, потому что на молитву не хватило времени.
Остатками сил он ухватился правой рукой за реликвию, висящую на шее, сжал ее.
Слева вырвался табун воинов. На крепких малых коньках с густыми гривами, что падали на шеи будто мех. Толпа людей в колпаках и шишаках, с луками и кривыми мечами на боку, в изукрашенных панцирях, блестящих от золота, переплетенных ремнями. Шли они коротким галопом, покачиваясь в седлах, веселясь. Щелок! Ударили нагайками, разгоняясь.
В один момент они ринулись на Милоша, взяли его под копыта, пролетели над ним, едва успевая его перепрыгнуть, пролететь над избитым, презираемым телом рыцаря!
Пронеслись будто духи, исчезли меж оружного люда. И даже Баатур взглянул, потрясенный, сперва на хунгура, потом на лендича.
Милош даже не вскрикнул. Весь в грязи, стоптанный, он кусал губы, но не стонал. Лежал, почти нетронутый и, кажется, не сломанный: возможно, познакомился лишь с копытом-другим, что было лаской, как для хунгурского приветствия.
Устроитель этого испытания подошел к нему, будто удивленный.
– Пойдем, тля. Ты прошел испытание. Каган примет твою мольбу.
Милош встал: мрачный, с лицом, лишенным выражения. Шел за хунгуром; на этот раз Баатур был позади. Милош предался в сильные, грубые руки стражников с лицами, заслоненными кожаными масками. Только сжал в руке тяжелую реликвию, словно рукоять меча, и шагал, чуть пошатываясь, вперед и вперед.
Ряды расступались пред ним, когда он входил на пригорок в самом центре орды, под жестокую хоругвь с косым крестом, напоминавшим страшную ухмылку призрака. Шел…
Под свет, под солнце, к огромной фигуре, мрачной как сама ночь, сидящей на мощном коне. Фигура – словно бес, в огромной меховой шапке, украшенной рогами, в золотистом доспехе из пластин, каждая из которых с заклинанием, отгоняющим духов. Длинные черные волосы, выбившиеся из-под мехов. И темное волчье лицо. Пустые глаза без белков.
Горан Уст Дуум, каган мрачного востока. Высящийся тут словно бес, словно тень. Памятник силе, которую не сломишь, потому что она затопит тебя как море, и раздавит – или унесет с собой, пусть бы у тебя была тысяча мечей, клинков и копий.
Хунгур, который привел лендича, пал на колени, бил челом, выкрикивал что-то, орал, пояснял: говорил прямо вождю, но униженно.
Милош не слушал его. Ведомый странным чувством, смотрел на древко огромного стяга кагана, украшенное – нет, вовсе не бунчуками или конским волосом… это были головы. Человеческие, полузвериные – с раскосыми дикими глазами, мощными дугами на месте бровей, огромными носами и выпуклыми губами, словно грубо вытесанными из камня. Головы черные и белые, серебристые и смуглые, кривящиеся в гримасах боли. Порубленные, покрытые ранами, почти раздавленные. Некоторые и вовсе нечеловеческие: с пастями, мордами, они будто принадлежали полузверям, которые капризом Чернобога встали с четверенек, чтобы притворяться людьми. Это были останки врагов кагана. Тех, кого он убил во время марша по Бескрайней Степи, в восточных странах, диких и мерзейших, откуда всегда приходило лишь зло.
Хунгур ударил Милоша по плечу так, что стало больно. Рыцарь видел только его губы, роняющие тяжелые слова:
– Владыка всех орд, великий каган примет твой поклон, лендийский пес. На колени, бей челом! Пусть твои люди станут рабами золотого порога, а если удалятся от него, то отруби им пятки. Пусть станут слугами у его юрты. А если отойдут от двери, вырежи им печень и выбрось ее. Если не станут слушать, растопчи их сердца и брось прочь!
Много месяцев Милош думал, молился и представлял, каким будет этот миг. Боялся боли и страданий; боялся собственной слабости, бессилия и сомнений.
Ничего такого не почувствовал. Все было так, будто он смотрел на происходящее со стороны. Словно он уже не находился в теле, а пребывал на прекрасных лугах у сбора Праотца.
Вот он падает на колени, склоняет голову…
И одновременно хватается за реликвию на груди, сжимает ее в руках, срывает с ремешка. Хватает, словно рукоять меча!
И летит, летит, воспаряет длинным прыжком с земли. Прямо на мрачного владыку.
Каган не смотрит на него. Слышен крик, запоздавший ор. Шум летящих стрел, бряканье закованных в железо стражей.
Но Милош летит быстрее, парит как птица, как орел…
Когда невидимый клинок разгорается бледной синевой, Горан Уст Дуум приходит в себя. Осматривается медленно, с презрением надувая губы; смотрит на червя, который посмел нарушить его покой. Теперь его глаза не черны. Милош видит круглые, расширяющиеся словно в бездну зеницы. Видит их движение, сперва медленное, потом ускоряющееся. Наконец лицо обращается в сторону врага. Каган открывает рот.
Наконец Милош видит страх. Ужас победителя степных народов, уничтожителя веры, неодолимого, крепкого и непобедимого.
И тогда убеждается, что каган – не бог, а его тело – столь же смертно, как и людское. Потому что невидимый меч втыкается в доспех, прокалывает пластины, рвет драгоценные сплетения кольчужных колец, входит глубже и глубже, до самого дна, до истины, что даже хунгур всех хунгуров может быть красен от крови.
А потом Милош снова стоит неподвижно среди кипени и ора, что взрывается вокруг. Сгибается, боясь боли, но не чувствует ее. В один миг, внезапно, в него втыкается столько клинков и стрел, что мир колышется и уплывает.
Наконец покой. После всех лет. На миг к нему вернулся образ Венеды и короткое сожаление, что все так закончилось…

* * *

– Они уступают! – кричал Брунорф, сварнийский оруженосец Лазаря. Одетый в стеганку и железные налокотники, он привставал в седле большого мощного жеребца, глядя над головами рыцарей и сражающихся. – Поддаются, господин, сбором Праотца клянусь!
– Хорошо! – выдавил Лазарь, бледный и напряженный, до боли сжимая левую руку на передней луке седла. – Трубите сигнал! Полк левой руки, Дреговия и Подгорица, в атаку. Монтане – в резерве! Ударим им во фланг, пробьемся на тылы и загоним диких хунгурских псов между холмами!
– Светлейший государь! – крикнул Домарат. – Это может быть ловушка! Позволь мне проверить!
– Не будет другого случая. Я сам поведу рыцарство в атаку.
– Решительно возражаю.
– Каркаешь будто ворон! Может, ты и хорош в схватках, бугуртах, поединках, но отваги тебе не хватает! Останешься здесь. И будешь ждать.
– Ты унижаешь меня, владыка! – выцедил Домарат. – Но я приму твои слова с покорностью.
– Позаботься о короне! – Лазарь потянулся к голове, снял золотой обруч, украшенный листьями дуба, и подал его рыцарю. – Береги ее как собственную голову и честь, а я… Где мой шлем?
Рыцарь побледнел, будто тяжесть золотого обруча, украшенного дубовыми листьями, оказалась слишком большой. Он принял Корону Ведов как сокровище, прижал к груди.
А Лазарь уже надевал шлем, увенчанный Знаком Копья. Вытянул руку и махнул трубачам.
Взревела музыка. Загудели барабаны.
– Готовься! Готовься!
Звон и вспышки пролетели вдоль всей линии левого полка Младшей Лендии. Рыцари поднимали копья, глубже усаживались в седлах. Ровняли шеренги.
Двинулись линиями, хоругвь с хоругвью. Сперва шагом, потом галопом…
– Вперед! – кричал Лазарь, идя в бой на Турмане, в первом строю королевской хоругви. – Вперед! Вперед! Смерть и слава!
Полк шевельнулся и сдвинулся, следом за ними – полк Дреговии, пестро-серый, с блеском опущенных забрал, что придавали лицам витязей жестокий вид и зловещую усмешку.
Они шли в бой.

* * *

Чамбор выл, орал, заслонялся щитом, потому как на него отовсюду падали удары, словно цепы на обмолоте: быстрые, молниеносные, едва заметные. Оружия у него не было, не имел, чем вернуть честь за почести! Продолговатый баклер щербился, расщеплялся, и юноша почти чувствовал, как при каждом вражьем ударе щит подрагивает в его руках. «Конец, конец!» – некие мысли и образы пролетали у него перед глазами. Не хотел так вот гибнуть, словно пес, разрубленный бесами.
И вдруг, будто во сне, кто-то прижался к его боку. Чамбор увидел протянутую рукоять короткого старого меча с закругленным навершием. Ухватился за нее, как тонущий за последнее спасение, и увидел окровавленное лицо Ворштила из Ковесов.
– Суки и ухваты! Бей их! Бей псовых детей! – рычал тот. – Не останавливайся!
– Господин Ворштил, до конца жизни…
– Бей, не болтай! – рыцарь развернулся в седле, отбивая яростную атаку хунгура, одетого не в кожи или панцирь, но в испятнанную кровью и пылью рубаху, словно насмехаясь над ударами, несущими смерть. Был он один, белый, без охраны, меж коричнево-серых воинов. Нет времени задумываться, отчего так.

* * *

Тоорул, сын Горана, примчался верхом, задыхаясь, в крови; конь – в пене. Принимал участие в битве, причем долго: его красный хулан, на котором он носил панцирь из золоченых пластин, нес три следа от удара лендийскими мечами. У коня текла кровь с шеи, но он не дергался, не мотал головой, как бывает с животными, – терпел тихо.
Тоорул с трудом соскочил из седла, приблизился к большому стягу, согнулся, поскольку хотел, согласно с обычаем, пасть на колени перед великим отцом-каганом.
И тогда понял, что некому бить поклоны. Горан почивал, окруженный гвардией, как черно-золотой истукан, статуя Матери-Земли. Кровь уже впиталась в кожи, черпаки и плащи, пятнала рогатое седло под головой.
А неподалеку лежало окровавленное и еще подрагивающее, покрытое смертельными ранами тело Милоша Дружича. Когда Тоорул подходил, один из гвардейцев перевернул тело пинком на бок, открыв бледное лицо и бороду, слепленную кровью.
Заместитель кагана припал к Тоорулу. Нагайка жалко свисала с его руки, когда он ударил челом.
– Великий, величайший тайджи Тоорул! О господин! Несчастье! Наш каган, трижды непобедимый Горан, пивший из черепов врагов, сильный, как степной волк… Владыка зверей, людей, лошадей и всех народов, от Лендии и Дреговии до Китмандских гор. Суверен Красной и Черной Тайги, угорцев, чейенов, саков…
Тоорул молча выпрямился, не обращая внимания на слова Горда. Развернулся и, широко ступая, подошел к своей свите. Миновал коня и приблизился к одному из двух гвардейцев в часто простеганных кафтанах и островерхих шишаках. Воин держал перед собой, на передней луке седла, что-то маленькое, завернутое в гладкий шелк словно в мешок. Но в ткани были дырки и щели, будто бы для дыхания.
Тоорул склонился над ним – произнес пару слов, которые, даже если и услышало постороннее ухо, никто бы не повторил. У гвардейца был вырван язык, о чем знали все в окружении молодого наследника.
Хунгур кивнул, Тоорул вернулся к заместителю кагана, склонился над ним, ухватил за отвороты кафтана под шеей, встряхнул.
– Югурта Горд! – произнес. – Ты должен был оставаться опорой и орудием воли кагана. Как хороший конь или добрый пес. Ты потерял свои умения, утратил лицо, потому что допустил к моему отцу предателя и бешеного волка. А потому ты бесполезен, как сломанный меч, как расплетшаяся нагайка. И за ошибки твои тебя живьем посадят на деревянное место, а позже отсекут мошонку и вырвут язык.
Горд не стал молить о пощаде. Лишь трясся, точно слова до него не доходили.
– Забрать его! – Тоорул кивнул гвардейцам. И тогда Югурта буквально вырвался у него из рук, две слезы скатились по его покрытым пылью щекам.
– О великий, ты сделаешь, что пожелаешь, я… верно служил, я не… это предал Баатур, а лендич прошел испытание.
– Знаю, знаю, мой сладкий, милый, вежливый слуга, – сказал Тоорул и вдруг положил руку на голову Горда. Гладил его как послушную кобылку, как малое дитя, как жену. – Знаю, что ты хотел как лучше. И за это я тебя отблагодарю.
– Прости меня, о великий, трижды величайший… каган.
– Нет. Не прощу. Но остановлю пока наказание, если окажешься послушным и сделаешь для меня сейчас одну вещь.
– О-о-о господин, да-а! Сделаю все.
– Ты сбережешь положение, достоинство, члены и голову. Но ты должен спасти орду. Иначе ее разнесут мечи лендичей.
– Я сделаю все.
Тоорул вздернул голову Горда вверх и заглянул ему в глаза.
– Возьми двух моих молчаливых гвардейцев. И еще двух манкуртов, которые тебя слушаются. Езжай сперва к моему брату Альбеку, а потом к Тингизу. Вызови их, говоря, что Горан хочет увидеться. Но не говори им, что случилось.
– О-о-о да, господин!
– По дороге убей их без пролития крови. А тела привези, накрыв попоной. Понял? Их смерть за твое страдание.
Югурта покивал.
– Если ты меня предашь, знай, что братья не будут столь милостивы, как я. Обрекут тебя на муки, а отряды их – уйдут с поля битвы. Поэтому выбирай: я – или их смерть. Я и орда – или деревянный помост.
Горд не задумывался. Ударил челом так, что, казалось, выбил дыру в песке.
– О-о-о мой каган! Сияние солнца, благородная птица…
– Ступай. Нет времени!
Тоорул не смотрел на него, но пошел к телу отца, присел. Прикоснулся рукой к ране на его груди, поднял окровавленную ладонь, поставил себе кровавый знак на лбу.
А потом снял шишак, сорвал с головы мертвого кагана огромный колпак с рогами и… надел на свою. Поднялся, посмотрев на мертвое тело.
– Накройте его и держите рты на замке, – приказал гвардейцам из Дневной стражи. – Кто бы ни пришел, ничего не говорите. Снимите с кагана кафтан и отдайте мне, иначе орде придет конец! Матерь-Земля и Великое Небо дают мне наследие. Отныне я стану вашим каганом!
Поднялся крик, лязг оружия, огромный стяг выровнялся, забился на весеннем ветру.
– Джочи! – крикнул Тоорул посланнику. – Подай мне коня! Бейте в набаты, пусть кабланы готовятся к бою. Я сам встану во главе их! Вперед, быстро!
По гвардии и слугам Горана прошла дрожь. Едва заметно затрепетали ладони, сжимающие бунчуки и древки; склонились головы, сжались рты, закусились губы. Кабланы… Кабланы. Слово – как змеиное шипение – жуткое, жестокое, неведомое…
Свист и удары нагаек вырвали хунгуров из забытья. Гвардейцы Тоорула уже сошли с лошадей и теперь гнали слуг прочь, бегом; к последнему труду и делам во имя нового кагана.

* * *

Удар полка Младшей Лендии настиг орду, что слала стрелу за стрелой в левый фланг сражающихся посреди поля рыцарей. Увидев атакующую лаву бронированных всадников, роты, ощетинившиеся остриями копий и рогатин под склоненными вперед, трепещущими флагами, хунгуры огрызнулись нескладным залпом стрел. А потом начали разворачивать коньков и убегать, чтобы увеличить дистанцию с лендичами, получить пространство, а затем развернуться снова и послать врагам смертоносную тучу стрел.
Ничего не вышло! Рыцари Младшей Лендии летели на шренявитах – легчайших и быстрейших конях, скорых как птицы и при этом крепких словно кованое железо. Не дали разорвать дистанцию, не позволили отскочить. Ударили, будто железная лавина, в смешанные клубы орды.
Не все копья достигли цели. Лишь немногие треснули, сметая с седел серо-бурые фигуры в шкурах и кожаных шлемах; тех, кто не успел развернуться. Некоторые с запозданием ударили в спины убегающих хунгуров. Те, что остались целы, рыцари бросали на землю: копья слабо пригождались для атаки на убегающего противника.
– Дружица! Бзура! Межба-а-а! Буйно!
– Бей-убивай!
– Стоя-а-ать! – крикнул Лазарь, задержав коня в тылах полка, под королевским знаменем. – Трубить «стой».
Никто не слушал голоса труб. Рыцарские крики смешались с громом копыт и лязгом клинков. Лендичи наступали хунгурам на пятки, были как взявшая разгон панцирная лавина: ломающая строй, бесформенная, распадающаяся на меньшие фрагменты, по мере того как кони переходили в галоп, каждый – свой, отличный от других.
Вдруг орда, убегавшая как всполошенная стая птиц, расступилась. По резкому свисту распалась на две половины – уходящие все дальше направо и налево.
Земские хоругви ворвались между ними и оказались в пустоте, летя по пестрой плоскости Рябого поля. По сторонам неудержимо росли рваные склоны холмов в конце долины – будто спины древних змиев, ощетинившиеся острыми гребнями скал…
Нарастающий топот! Пронзительный свист – страшный, убийственный, неожиданный! Это не был звук стрел, их перьев. Из яра, до того момента скрытого от взглядов рыцарей, им навстречу вылетела лава черных всадников, сидящих низко, склоненных в седлах. На головах их вместо шишаков и колпаков были островерхие капюшоны. По бокам их скакунов, у ремней, в ритме конского бега тарахтели привязанные кости и звериные продолговатые черепа. В руках же вместо оружия они держали набитые продолговатые мешки – странные, неясные шары, овальные, как зрелые арбузы…
Шли навстречу в полном галопе, хотя шеренги их были куда растянутей. Жутко посвистывая, они вырвались к сбившей строй группе рыцарства, подняли руки, вооруженные странными шарами и…
Когда от встречи с лендичами их отделяло всего тридцать или сорок шагов – бросили те шары во врагов.
– Убегайте! – поднялся вой. – Бегите!
– Уходите!
Град круглых снарядов пал на разогнавшихся всадников. Летели те снаряды будто безумные птахи: с воем и криками, что вонзались в уши, отбирали волю к бою и сопротивлению.
Это были головы! Серые, сморщенные, с темными и светлыми волосами, с косами и бритые. Но все – живые, воющие, кричащие, ударяющие воплями, будто нагайками!
Падая на людей, они не только кричали, но и кусались. Впивались в конские гривы и шеи, хватали за руки и поводья, облепляя оружный люд, словно большие круглые пиявки.
Лендичи остановили свой бег. Один, второй, третий – полетели с седел воины, покрытые пылью. Кони испуганно вставали на дыбы, били копытами, лягались; иной раз, дерганные за узду, падали назад, придавливая всадников, сея страх и панику.
Безумие ужаса овладело сбившимися рядами рыцарства. Никто не хотел сражаться, никто не был в силах противостоять этой жути, не мог вынести воя обезумевших останков, которые летели, как насекомые, впивались в лошадей и людей, словно черви.
Никто ранее не видывал ничего подобного.
– Езжай к Мирче! – прохрипел Лазарь оруженосцу. – Пусть ударит, поможет нам выйти целыми. Приказываю ему! Слышишь?!
Оруженосец кивнул, развернул легкого жеребчика почти на месте и – его уже и след простыл.
Лазарь достал меч, выпрямился на Турмане, который неспокойно вскидывал голову, крутился на месте.
– За мной! На подмогу!
Но помогать было нечем. На них вдруг словно повеяло грозою. Рыцари, оруженосцы, пахолки и стрельцы гнали густыми группами, топча все на своем пути. Что не свалили, то увлекали за собой.
Король почувствовал рывок, едва не свалился с седла, а конь под ним развернулся вместе с прочими бегущими.
– Место господину! Король! Король! – орали пахолки. Никто их не слушал. Но и бежать было некуда. Кони пошли медленнее, рыцарство отчаянно продиралось сквозь густеющий кордон врагов. Мечи звенели об окровавленные клинки, люди падали с лошадей, ревя, пробивались сквозь серо-коричневые волны воинов, чтобы закончить, упав нашпигованными стрелами, пробитыми, сброшенными с седел прямо на клинки.
– Господин, туда! – кричал второй оруженосец. Лазарь размахивал мечом, прекрасно понимая, что ничего не может сделать. Хунгуры были везде. Воздух прошивали стрелы, безошибочно находя щели в броне, втыкаясь в глаза, валя коней, сметая на землю оружных – так буря ломает тяжелые прогнившие дубы.
Он ощутил удар в спину – один, второй; потом Турман споткнулся и медленно, бесконечно медленно лег на землю, словно не желая навредить благородному всаднику.
Лазарь перекатился на бок; рядом с собой видел только хаос, море нечеловеческих круглых морд, остроконечных голов и колпаков, воздетых рук и клинков. Получал раз за разом, сам погрузил клинок меча в тело, защищенное кожаным панцирем, но вырвать меч не сумел. Его вдруг прижали, обездвижили, рванули вверх. Потом все происходило в ускоренном темпе, словно время понеслось как напуганный конь.
Последнее, что он видел, было поле битвы и далеко, за пылью сражения, неподвижно стоящие темные ряды воинов под синим стягом с черным вепрем, сжимающим в пасти кровавое сердце. Монтания… Мирча не сдвинулся с места, не помог ему, не атаковал. Предал!
Времени на раздумья не было. Его тянули, волокли, иногда проносили над трупами – крепкие, ловкие воины с нечеловеческими лицами, в одеждах без пуговиц, шапках и колпаках из серых стеганых шкур, в высоких сапогах с широкой подошвой и задранными носами.
Вдруг впереди открылся холм – мрачный, увенчанный огромным серо-фиолетовым стягом с жестоким крестом, сложенным из двух соприкасающихся полумесяцев.
Ниже стояли шеренги конных и пеших, чужих воинов и достойных мужей, что было понятно по их дорогим одеждам, золотой окантовке оружия, украшениям, бунчукам и кисточкам на копьях.
А посреди всего этого Лазаря приветствовал огромный муж в золоченом панцире с резными пластинами; из-под него выступали края одежд, красных будто кровь. На голове у человека был шишак с опадающим на лицо забралом, что плотно прикрывало его – так, что виднелись лишь два пятна вместо глаз. Рядом с ним стоял хунгур с голой, бритой, остроконечной головой, очень бледный – почти белый и с нагайкой в руке.
Перед ним стояли на коленях полдюжины лендийских воинов. Рыцари, жупаны, кастеляны. Королевский войсковой Ольдрих, раненный в бок и левую руку, что бессильно висела. Вскочил, увидев короля, но, оттолкнутый хунгурским гвардейцем, опять упал на колени.
Мужчина в желтом доспехе показал Лазарю нечто темное, большое, то, что лежало на мертвецких носилках, на шкурах и шапках, обрызганное кровью. Хунгур – уже труп, но огромный, будто великан, мрачный, мощный, враждебный.
И мертвый – с бледным, пожелтевшим лицом. С руками, гордо сложенными на груди, хотя высокомерие, что правило им при жизни, улетучилось вместе с душой.
Лазарь глядел остолбенев, поскольку ничего не понимал. Ему помог вражеский вождь, говорил по-своему, но его бледный слуга все переводил.
– Се, Лазарь, ты видишь, – в голосе хунгура чувствовались не только печаль и сожаление, но и спокойствие, – моего отца на смертном одре, кагана всех орд, Горана Уст Дуума. Как ты смел покуситься на его голову? Как мог столь нагло посягнуть на честь великого мужа во время битвы?!
Лазарь молчал. Просто не находил слов. И тогда тихо заговорил Ольдрих.
– Мой господин и король. Отвечай кагану. Голова – не вербовый пень, второй раз не отрастет.
– Больше меня удивляет, – сказал король, – что твой отец, каган, посмел напасть на королевство Лендии.
– Вот, смотри! – рявкнул хунгур, ступил чуть ниже, указывая на нечто лежащее в траве, презрительно пиная это сапогом; и то, что он пнул, претерпевало такую судьбу, переворачиваемое с боку на бок, уже давно, с полудня, а может, и с самого утра.
Было это окровавленное, смятое будто тряпка, тело худощавого мужчины с седоватой бородой. Лазарь узнал лицо – Милош из Дружицы. Муж и рыцарь. Порой объект насмешек на пирах и герой рассказов, которыми веселил короля придворный шут в Старой Гнездице и которые громко вещал, будучи пьян, Ворштил.
– Прости мне, Милош, – беззвучно прошептал король.
Взглянул хунгуру прямо в лицо, в его мрачные глаза, где не мог найти ничего человеческого.
– Я не знал… Но скажу тебе, каган, что, подготовь это я… ты тоже лежал бы здесь, на втором одре.
– Кланяйся мне, Лазарь! Преклони колени на трупе слуги. Ты проиграл королевство, власть и армию. Где твои воины и рабы? Отдай мне честь, и я позволю тебе служить мне вместе с остатками твоего народа.
– Королевство Лендии – не от мира сего, потому что жизнь ему дал Есса, который вывел ведов из неволи. Король никогда не покорится врагу. А если это конец, пусть он станет моим началом, хунгур.
Лазарь почувствовал на своих плечах сильные руки степняков.
– В твоей столице я посажу наше Древо Жизни, – начал говорить каган. – И вырастет оно до неба, и пустит корни. И ничего нас отсюда не вытолкнет. Смотри!
Прежде чем его заставили преклонить колени на трупе Милоша, король повел взглядом за рукой кагана и увидел на холме нечто, чего не видывал никогда в жизни: многочисленные запряжки коней и волов, хунгуров, что бегали между ними с нагайками в руках. Канаты от упряжек бежали к огромным повозкам, на которых ехало небывалое, гордо раскидывающее по небу ветки гигантское серое древо. Вырванное или скорее выкопанное с корнями из черной земли где-то далеко на востоке. И привезенное сюда через месяцы и годы, заботливо поливаемое и кормленное, чтобы пустило оно корни в чужом краю.
Прибитые к серой коре, на обрубках ветвей висели оружие и доспехи – виднелись останки людей в золоте и багрянце. Скорченные, высушенные солнцем и ветром. Приносимые в жертву божеству хунгуров веками и эонами.
Лазарь упал на колени и услышал свист. А потом, впервые за много дней, почувствовал облегчение.
– Господин! Господин! – застонал Ольдрих, бросаясь к голове короля, что скатилась на стоптанную траву. Хунгурские стражники шагнули к нему, но остановились, потому что войсковой лишь схватил и поднял голову Лазаря. Уселся с подогнутыми ногами, положив ее в подол, а потом прижал кровавящую и бледную к своей.
– Я поклялся Праотцу, – сказал печально, – что где будет голова Лазаря, там ляжет и моя.
Склонился, держа печальные останки в руках, вытянул шею, прикрыл глаза, а Тоорул подал знак:
– Служи кагану после смерти!
Свистнул кривой клинок, раздался стук, глухой удар, когда две головы встретились на окровавленной земле.
И вдруг с глухим стуком к ним присоединилась третья. Куда более окровавленная и порубленная. Голова Милоша.
– Вот они, господин, – сказал Горд, заместитель старого, а нынче нового кагана. – Головы сильнейших врагов твоих. Что сделать с ними?
– Принесите в жертву Древу, – проворчал каган. – Пусть оживит и выкормит их. Лазаря и его слугу – пусть оплетет животворными корнями.
– А этого? – Гвардеец поднял голову Милоша.
– Этого – нет. Его… посадите. Пусть цветет. Он еще нам пригодится.

* * *

Мало было милосердия на Рябом поле. Те, кто сбежал в самом начале, прежде, чем Лазарь попал в руки хунгуров, прежде, чем пало прекрасное и гордое знамя королевства, еще имели шанс. Рыцари, что пошли в бой последними, закончили тем, что их окружили, рубили, пробивали стрелами. Целые отряды пеших воинов шли между конскими задами и боками с рогатинами в руках. Выбивали лендичей из седел. Добивали лежащих либо ползающих между трупами раненых, сброшенных с коня, изо всех сил лупя палицами или железными молотами. Раз, раз, с размаху, двумя руками, так что брызгала кровь, а тело, покрытое панцирем, доспехом или стеганкой, переставало трепетать. Пока не разойдутся швы шишака, не разломится грубо кованное железо шлема, не разобьется напополам щит; пока не падет вознесенная рука с мечом или топором.
Битва затихала. Кто-то сдавался, улучив лишь момент или чуть больше. Поскольку то и дело раздавался гортанный хунгурский крик, блестела вознесенная сталь…
– Служи мне после смерти!
Удар, один-другой, порой гладко снимающий голову с плеч. Другим разом – разрубающий шею, плечо и режущий вслепую. Оглушительный вопль, стон умирающих, падающие тела и трупы на Рябом поле, покрытом пятнами крови.
Люди из королевской хоругви, затяжные либо сражавшиеся среди земляков сварны, лузины и савры, по рыцарскому обычаю припадали на одно колено, втыкая мечи в землю. Этих щадили – хунгуры погнали их по полю, меж трупами, свистя над головами нагайками и подталкивая тех, кто едва волокся или не мог идти.
– Устуди, гараун! 
– Устуди! 
– Ук! Ук! 
Их загнали на холм, под жесткое знамя, неподалеку от огромного дерева, которое тянули с дюжину связанных возов и которое возносило свои кривые, гнутые ветви к небу.
И тогда начали убивать, вырезать безоружных. Сперва хватали, выволакивали из толпы, бросали на колени у стоп владыки и его рабов.
– Служи кагану после смерти! – неслось в равнодушные небеса. После каждого вскрика, каждого пожелания – удар, тихий свист, крик, хрип, конец жизни, край существования.
– Есса-а-а! Есса! Есса! – начали кричать умирающие. Дергались, пытались сбежать, словно измотанные целым днем боя ноги быстрее хунгурской стали и копыт.
Крик «Есса» вырывался как стон и поднимался к небесам, так что воины в кафтанах и островерхих шапках начали дрожать и опускать поднятые для удара кривые мечи. Некоторые хватались за амулеты из костей, висевшие у них на бедрах на ремешках. Но командиры принялись лупить людей батогами, гнать на кровавую работу.
И те начали ударять иначе: сбоку или снизу. Рубили пленников по горлам, чтоб те не произносили имя короля-духа. Умирающие давились молитвой, их уста заливала кровь.
А головы падали одна за другой. Но не лежали у стоп кагана. Молодые хунгуры сразу хватали те за бороды и подрезанные, подбритые на висках волосы. Бежали, сколько было сил, к дереву и складывали головы у корней, опрыскивая кору, серую, будто шкура древнего чудовища, кровью. А останки несчастных заволакивали на ветви.

* * *

Пока свершался последний акт для лендичей и их союзников, неподалеку, под большим знаменем хунгуров, проходила церемония предательства и подданства, унижения в другом стиле; испытывались гибкость шей и легкость коленей, готовых сгибаться по любому кивку нового господина.
Князь дреговичей Сван шел медленно, без оружия и шлема – на встречу с каганом. Грузный, но глядящий остро и печально из-под седой гривы и кустистых бровей.
Хотел идти бить челом, но дорогу ему загородила стена гвардейцев в золоченых доспехах из пластин, пришитых ремнями к толстым узорчатым кафтанам. Чуть искривленные наконечники копий, заточенные до бритвенной остроты, коснулись его шеи, уперлись в живот, загородили дорогу, целясь в глаза.
– Ты не подойдешь так к кагану, раб! – заворчал Горд. – Нынче лендийский пес посягнул на здоровье великого Горана Уст Дуума. Потому никто из вас не окажется к нему ближе, чем на длину копья гвардейцев.
Сван замер, бросил злой взгляд, но тотчас опустил голову, откашлялся.
– Как же… мне воздать почести кагану?
– Воздашь их без одежд, раб! Голым, как тебя родила Мать-Земля.
Сван хотел протестовать, но его соратник, беловолосый советник, потянул его за руку и зашептал что-то на ухо.
– Уберите ваши палки! – хмуро сказал князь. – Сделаю!
Гвардейцы по знаку убрали копья. Сван развел руки, вскинул голову, выпятил грудь.
Подбежали двое прислужников. Стянули с него шлем и чепец, расстегнули ремни круглого, будто зеркало, нагрудника.
Сван наклонился и вытянул руки, чтобы еще двое могли расшнуровать на боках, расстегнуть и снять ему через голову драгоценную кольчугу, украшенную под шеей светлыми пластинами.
– Давай! Давай! – фыркнул Горд. – Всё, раб!
Ему развязали ремешки стеганки. Сняли, открыв толстую, вышитую знаками и разноцветными орнаментами под шеей рубаху.
Сняли и ее, обнажив выпяченный, поросший черным волосом живот, мощные плечи и шрамы на теле.
– Дальше! Полностью! – кричал заместитель кагана.
Сван затрясся, но позволил снять с себя кожаные сапоги с застежками, развязать ноговицы. Заколебался, но лица хунгуров были суровы, кочевники подгоняли его криками, а Горд сурово кивал.
Наконец князь снял подштанники, открыв свету естество. И встал голый, с цепью, что свешивалась с бычьей шеи. Гордый, будто коряга, грубый, но хлестанный градом презрительных взглядов.
– Подойди, раб! Подойди, но – вот так!
Вдруг свистнула веревка, и аркан упал на голову князя. Сжалась и потянула его, поволокла, будто вола, голого, по окровавленной траве, прямо пред лицо кагана Тоорула, мрачного как зимняя ночь.
Сван шел; дорогу, которую Лазарь миновал с поднятой головой, он пробегал, ругаемый, подгоняемый копьями, оплевываемый. Шел, бежал, смешно колыхая большим животом, пока Горд, который подступил сбоку, не указал ему место. Тут!
Князь замер, пораженный, потому что здесь лежал безголовый труп, который он узнал по сюркотте и одеждам. Труп короля Лазаря.
– Давай, поклонись своему бывшему господину!
Сван грохнулся на колени на тело владыки Лендии, ударил челом раз, второй, третий. Но каган словно не заметил того.
– Великому, трижды благословенному, вседобрейшему и самодержавному кагану – бью челом! – выдохнул князь. – Светлости нашей, нам милой, защитнику и владыке. К ногам приношу благодарственные молитвы Дреговии и жертвую землю и воду, потому как не желаем мы служить фальшивому королю лендичей, но преклоняем колени пред тобою и тебя призываем.
Тоорул махнул рукой советнику. А когда тот подбежал, выплюнул в подставленную ладонь плод, который был у него во рту.
Горд подошел к Свану, поднял за волосы его голову. И всунул остатки непережеванного в рот князя, сильно и грубо, другой рукой нажимая на челюсти, будто коню, что не хочет раскрывать пасть, чтобы принять удила.
– Ешь пищу кагана! – загремел Горд. – Пей его кумыс. Ступай по его земле… Служи ему за жизнь!
Словно из-под земли раздался грохот. Это заговорили барабаны.
Сван ел, медленно двигая челюстью и трясясь, словно дикий зверь в клетке. Пережевывал еду как собственное поражение.
– На! – Горд похлопал его по плечу. – Ступай к своим. Созови их и жди. Еще нынче проведешь нас с недобитками в Монтанию. К господарю. Пригодишься. Ты уже свой!
Мягкие весенние сумерки опускали завесы траура на все, что происходило вокруг.
– Горд! – крикнул Тоорул.
– Да, каган?
– Узнай все о человеке, который посягнул на жизнь моего отца. Откуда он и как его звали. И были ли у него дети, кровные, рабы, жены и наложницы. С кем он ходил, где спал, для кого открывал рот. Я хочу знать все, ты понял?
– Да, каган.

* * *

Они убегали всю ночь, пока не вставали, покрытые пеной, кони. Тогда они давали коням короткую передышку, вылезали из седел, распрямляя кости, ослабляли подпруги и пасли животных на слабой весенней травке. Ехали вшестером: Чамбор, Бор, Ворштил, оруженосец и двое пахолков.
– Как я не люблю убегать, – жаловался владыка Ковесов не оглядываясь. – Уже третий раз даю драпака, оставив на поле рыцарскую честь и спасая хер, голову и рассудок.
– А когда, – выдохнул Бор, – вы убегали в первый и второй раз? И от кого?
– От госпожи жены. Из стога и… из шалаша. В дни не лучше, чем теперь.
– И они могут быть еще хуже? – проворчал Чамбор.
– Что ты знаешь о жизни, парень!
– С вашего позволения, я препоясан…
– Отцовым ремнем по жопе. Меч потерял в битве, представьте себе, суки и ухваты!
– По коням! – крикнул Бор. – Подальше отсюда! Нет времени!
Они то и дело оглядывались на юг: не покажется ли на пути в Монтанию орда. Но там были лишь подобные им беглецы, порой скачущие на север, а иной раз – молящие о милости, о коне и о том, чтобы их взяли в седло. Ворштил отказывал. Грозил мечом, да и настроение у него было мерзкое: в любой момент могла пролиться кровь.
Чамбор уходил будто во сне. Еще утром он был препоясанным рыцарем, принимал участие в атаке, видел, как гибли люди, как пали, прошитые стрелами, двое пахолков, взятых из Дедичей на войну. И вдруг он стал беглецом; в то время как… должен бы стоять в битве, оставшись там, на Рябом поле. И он даже хотел, стоял с мечом Ворштила, пока… его не подхватила волна бегущих. Конь понес вместе с остальными. По крайней мере, так он себя убеждал, поскольку, хочешь не хочешь, а ровно так же легко, как был героем, он стал трусом. Чувствовал себя девкой, что преждевременно утратила девство. Убежал… О Праотец. Как же это? Ведь он выигрывал на турнирах, и не было в Дедичах никого отважнее. Шел с копьем в лес на волка, с рогатиной – в пещеру на горного медведя. Выбивал рыцарей из седел как детей из коляски. А теперь? Убегал… Почему?
К утру их осталось пятеро. Конь оруженосца сдался, замедлился, не смог идти за ними; лег на бок и застонал, не желая вставать.
Они просто оставили оруженосца – безоружного, потому что ранее тот сломал меч в битве. Пожали по очереди руки; Чамбор даже не знал его имени, но отвязал от луки седла и отдал свой бурдюк с квасом. Уезжал рысью, последним, оглядываясь на несчастного, что одиноко стоял у своего коня, но не решился остаться с ним на верную смерть. Раз уже сломленный на поле битвы, Чамбор по-прежнему ощущал страх.
Но превозмог, взял себя в руки. Развернулся и подъехал к безоружному оруженосцу, вынул меч Ворштила, заткнутый за пояс, и подал с коня, рукоятью в сторону парня.
– Держи.
– Господин, вы… сами без него не сумеете сражаться.
– Куплю себе другой в Посаве, – прохрипел Чамбор. – Бери, чтобы умер, как подобает мужчине, если вдруг они до тебя достанут. Бывай.
Кони едва шли, а люди начали избавляться от частей доспехов. Сбрасывали шишаки, нагрудники, кольчуги за пять и больше гривен. Только мечи оставляли у седла.
Все время они встречали и обгоняли беглецов. Из уст в уста переходили рассказы, один невероятнее другого. Говорили, что спасся палатин Младшей Лендии и что он собирает рыцарство, чтобы дать отпор. Рассказывали, что король Лазарь погиб и хунгуры носили его голову на копье. Другие утверждали, что он сдался и заключил мир, оставаясь пленником кагана. Третьи добавляли, что князь Дреговии принес унизительные клятвы на теле убитого властелина, а господари Подгорицы и Монтании сбежали. Что орда идет по их следу, оставляя за собой только небо и землю.
И самая страшная весть, от которой у Чамбора сжимались кулаки, – что ярость кочевников не знает границ, потому что Милош Дружич коварно убил их великого кагана. Юноша слушал это словно в бреду. Что пришло дяде в голову? Что его изменило? Почему… он решился на такое?
Хунгуры близко! Орда идет!
А потому они убегали – на север, прямо в рваный вал гор, который маячил при свете Княжича впереди, открывая отчетливую косую щербину в месте, где сквозь этот вал пробивалась Санна. Только бы подальше! За Южный Круг, за Нижние Врата, за горы. Передохнуть, собраться с силами, выжить.
Коней от вечнозеленых лугов по ту сторону жизни отделяло немного. За ночь скачки они исхудали, бока запали, а кости на задах выпирали из-под кожи. Подпруги оставили потертости, из которых сочились кровь и гной.
Наконец утром, когда взошло и пригрело солнце, они увидели перед собой контур Нижних Врат. Горы – мощные, скрытые в синеве рассвета, испещренные пятнами снега и зеленоватыми полосками высокогорных лугов и полонин, расступались, словно мрачные великаны. Выпускали меж своими массивами серебристую широкую ленту Санны, что переливалась и шумела в камнях. Вверху вставала четырехугольная каменная башня, накрытая стройной остроконечной крышей: главенствовала здесь. Будто ласточкины гнезда, ее облепляли галереи, поддоны, деревянные пристройки; бойницы глядели суровыми черными глазками из-под крытой гонтом крыши.
Ниже, справа, они увидели прилепившиеся к скалам Нижние Врата: огромные створки, вытесанные века назад из скальных плит горного базальта, с древних времен покрытые сетью трещин, выглаженные ветрами, но все еще сидящие на рычагах – петлях, – похожих на боевые башни. Детище столемов, охраняющее вход в Ведду, спаянное с небывалым искусством со скалами и горами, как и они, – твердое и неуничтожимое. И все же детище это пало под ударами ведийских мечей и топоров, было захвачено, долгие годы оставалось заброшенным, а потом отстроилось новыми хозяевами и теперь стояло, управляемое водой.
Ворот было две пары – низом, пенясь, через пороги протискивалась Санна. Достаточно запереть первые врата, чтобы между ними и задними быстро накопилось целое озеро воды. Кто пожелал бы разбить базальтовые плиты, рисковал освободить стихию, что смела бы врага во мгновение ока. Потому-то Ворота запирались не ровно, а под углом, смыкались косо, обращенные в сторону течения Санны, складываясь с обеих сторон будто заостренный наконечник копья, чтобы вода заклинивала их собственной тяжестью. Чтобы отворить их, закрывали задние, а воду из искусственного озера спускали в боковой канал в горные пещеры, и тогда начинали обращать огромные коловороты, а те канатами толщиной с мужскую руку и цепями притягивали к себе обе створки.
Чамбор и его товарищи были уже близко, почти во главе разрозненных групп оружного люда, которые верхом и пешком тянулись к излому Санны. Рыцари вздохнули: врата отворены, разведены и позволяли речке спокойно течь.
– Повезло нам, суки и ухваты, – сказал Ворштил. – Получим пару дней… за горами.
– Вперед! Вперед! – проворчал Чамбор.
Шли они шагом, потому что другого хода из славных шренявитов не выдавили бы. Въезжали в долину, в каменистый излом широко разлившейся Санны. Они и сотни прочих несчастных. А может, и тысячи, потому что сзади видны были тянущиеся к излому новые и новые отряды беглецов. Перед самым склоном толпа стала гуще, ехали теперь медленнее, в сторону Врат тянулось все больше лендичей.
– Смотрите! – сказал вдруг молчавший дотоле Бор. – Что за…
Огромные и широкие створки Врат дрогнули. Медленно, почти незаметно начали сходиться, проворачиваясь на невидимых осях. Всё в ужасающей тишине, напряжении, молчании гор – а его не нарушало и тихое пение Санны или звон птиц под синим небом.
– Вперед! Вперед! – крикнул Ворштил. – Закрываются!
– Не видно наших на стенах, – сказал Чамбор, прикрывший глаза ладонью от солнца. – Нет там стражи!
Толпа беглецов кинулась к Вратам. Бежали и гнали, спотыкаясь на камнях, падая в реку. Люди достигли берега, взбили ногами и копытами золотистое течение Санны, бежали в брызгах воды, прямо к огромным плитам.
– Не запирайтесь от нас! Не-е-ет!
– Стойте! Что вы делаете?
Пахолки и оружный люд топтали друг друга, падали, кидали щиты и оружие, бросали едва живых коней. Только бы дальше, успеть на каменный порог, через который переливалась река.
Но Врата, движимые коловоротами, двигались медленно и неумолимо. Сходились, давя надежду, лишая облегчения. Чамбор видел, как две стены приближаются друг к другу и почти смыкаются, закрывая проход.
– Вперед! Пробьемся! – кричал Ворштил.
Бессмысленно. Каменные стены сомкнулись. И лишь когда это случилось, до ушей беглецов донесся гром, земля затряслась как от лавины. Высоко над Вратами заблестели пики и колпаки стражи.
– Монтаны на Вратах! Мирча предал!
– Предал! Песий сын! Сучий выблядок!
– Разбойник!
– Откройте!
Люди тщетно бежали к Вратам, били кулаками в пористые скальные плиты, кричали и размахивали руками, в отчаянии рубили камень мечами и топорами, подпирали скалу плечами в бессильном гневе, который превращался в ужас. Некоторые тянули вверх драгоценные рыцарские пояса, золоченые шпоры, перстни и цепи, показывая, чем готовы оплатить проход.
– Впустую! – пробормотал Чамбор сам себе. – Поищем другой путь.
Вода по ту сторону Врат прибывала. Ударила над головами – сквозь щели в источенных каменных плитах, что смыкались неплотно. Потом – сквозь проемы в центральном шве, меж сомкнутыми плитами базальта. Лилась ручьями, будто горный водопад, по мере того как поднимался уровень Санны по ту сторону Врат.
И тогда раздался крик, подхваченный многими устами, рвущийся из охрипших глоток:
– Хунгуры! Хунгу-у-у-уры!
Орда шла с юга, вытекала волной из-за взгорий над Санной. Быстро, неудержимо, захлестывая одинокие фигуры беглецов. Льющаяся коричнево-серая смерть, над которой реяли кисточки бунчуков, украшенные свежими головами погибших на Рябом поле.
Толпа у Врат начала метаться, биться, но пути к бегству не осталось.
– Мечи в руки! – крикнул Ворштил. Чамбор мысленно выругался. У него ничего не было. Он стоял с голыми руками, потом взглянул вверх, на возносящиеся над ними, облитые водой плоскости Врат, на дикие морды монтанцев высоко наверху, что высовывались из-за парапетов. Туда пути тоже нет. Его сердце лупило как молот, подкатывалось к горлу. Быстро! Все происходило слишком быстро.
Хунгуры ударили с марша. Ворвались галопом, с разгону, в поворот Санны. С писком, ором и шумом ударили в остатки войска с Рябого поля, снесли их, повалили, топча копытами. Рубили, кололи и секли, так дошли до самых Врат.
Чамбор стоял, ожидая, когда исполнится его судьба. Ему стало все равно.
«Я должен спасти сына Милоша, – мелькнуло у него в голове. – Я дал клятву, Праотец. Спаси меня! Все погибнет!»
Глухой гул вторил его мыслям. Вдруг на голову лендичей и хунгуров обрушился истинный потоп. По ту сторону Врат собралось целое озеро, его уровень поднялся до верхней грани плит, и вода перелилась на другую сторону огромным водопадом. Массивы воды ринулись на метавшихся ниже беглецов ледяным каскадом. Сбивали с ног хунгуров вместе с их жертвами, смешали сражающихся, защищающихся и нападающих, потопили и разнесли.
Жесток был гнев воды, словно через нее заговорила сама Лендия, потрясенная поражением.
А Чамбор, подхваченный яростным потоком, еще успел подумать, что это, вероятно, не конец, а лишь начало…

Глава 2
Старая песня

За два следующих дня в горах Чамбор поумнел как минимум троекратно. Жизнь бросила его под копыта, словно хунгурская орда. Он вышел из схватки сломленный и отчаявшийся, но живой. Что-то утратил, но больше получил.
От Врат просто сбежал – когда пришла волна, одинаково валящая с ног и своих, и врага, только чрезвычайная сила помогла ему удержаться при коне. Выброшенный из седла, он ухватился за хвост, а конь, к счастью, умел плавать. Чамбор оседлал его снова, погнал на запад, вдоль гор, пока не попал в дикие скалы и не наткнулся на тропу. Здесь он оставил животинку: та не перешла бы скальные грани. Просто снял с коня седло и отпустил на свободу. Надеялся, что тот уцелеет.
Сам же карабкался вверх, пока не встретил проводника – дикого пастуха, смердящего так же, как и курдюки его мохнатых овец. Пастух вывел его к засаде – шалашу, где дожидались еще пара подобных сынов беса и сельской потаскухи. Они приготовили рыцарю горячий монтанский привет, но получили достойный ответ. Чамбор разбил им головы камнем, подобранным из кострища, и добил палицей, что выпала из руки первого разбойника. Ведомый инстинктом, он помиловал проводника, избил его, связал и приказал вести через горы.
Два дня пролетели как во сне. Сперва они взбирались к снегам и скалам, на ледяные вершины, с которых спустились буковыми лесами по ту сторону Круга.
Он пощадил последнего монтанца и тщательно расспросил его о дороге на Посаву. Потом разумно сошел с тропы, спрятался меж пастбищами и лугами, полагая, что по фальшивому следу двинется погоня.
Не ошибся. Издалека видел группку оборванцев, что быстро двигались вниз по склону. Сам он свернул на запад. И, к счастью, встретил пастухов почестнее. За золотое кольцо купил ночлег в хибаре да рябого монтанского конька с копытами столь же твердыми, как и его спина, с которой конек желал Чамбора сбросить. Животинка питалась травой и хвощами. В свою очередь, рыцарь, покупая коня, узнал о делах, от которых волосы на его голове встали дыбом.
Господарь Мирча Старый предал, выбил королевский гарнизон Нижних Врат, закрыл их перед беглецами с Рябого поля, но отворил перед хунгурами, кланяясь тем.
За открытие прохода через пороги Санны он променял зависимость от Лендии на хунгурское ярмо. Орда перевалила через горы, протиснулась ущельями и широко разлилась по стране. А потом, подгоняемая яростными ударами нагаек, пошла на север, на Скальницу и Старую Гнездицу. В самое сердце Лендии.
Чамбор теперь был умнее, чем прежде. Переждал. Следующие двенадцать дней просто лечил в шалаше раны и шишки, пережидая, пока газда, который всякий второй день спускался с гор, принесет добрые вести. И когда узнал, что хунгуров поблизости нет, попрощался, вскочил на конька и двинулся прямо на Посаву, неся под сердцем надежду и кинжал – вместо меча.
А когда увидел перед собой зеленые холмы подгорья, съехал к первым полям и увидал дымы над селами, сожженными хунгурами, его как обухом ударило. Клятва! Он ведь обещал Милошу, что займется его сыном.
Праотец, куда же ехать?
От Посавы прямой путь был в Скальницу, а оттуда рукой подать до родных Дедичей. В Дружицу ехать чуть ли не через полстраны. Вся Младшая Лендия, охваченная войной, залита отрядами хунгуров, которые жгли, грабили и убивали, идя на Старую Гнездицу.
Но Чамбор знал, в нем уже зрело малодушное решение. Он и так был трусом, как, впрочем, и все рыцарство. Он и так едва унес ноги, потеряв свиту, двух пахолков и стрелка, слуг и повозки. Возвращался ободранный, без меча, на монтанской лошадке. Кого ему еще спасать? Как звали того ребенка, малого… Езда? Яник? Якса? Якса. Он, кажется, видел его, но ему тогда больше запомнилась прельстительная жена Милоша, к которой, впрочем, всегда устремлялись взгляды гостей и родичей.
И где теперь малой? В Дружице? Или где еще? Может, мальца захватили хунгуры. После того что сделал его отец, парня ждала страшная доля.
– Нет у меня сил, – простонал он про себя. – Есса, прости. Есть ведь предел жертвенности. Сделаю это… позже, когда все утихнет. Да и нужно мне вернуться… к Яранту. К отцу и сестрам. Что с ними?
Он стиснул зубы и двинулся на Посаву, а от нее – прямо на Скальницу и Дедичи.
Возвращался домой, страдая от злых мыслей и угрызений совести.

* * *

К огромной юрте Булксу Онг шел согнувшись в пояс, входил на коленях, боком. Старался не наступить на гладкий порог, на котором были вырезаны защитные заклинания, удерживавшие враждебных духов – аджемов – подальше от домашнего очага.
Шатер был огромен, словно замок лендичей, белый, словно первый снег, высокий, словно Древо Жизни. Посреди него пылал огонь; за очагом, на узорчатых коврах и ковриках, на возвышении и на набитых конским волосом подушках сидел двор и родня кагана. На правой, женской, половине виднелись окрашенные в белое лица: его сестры, жены и наложницы. На левой – мужской – сидели друзья и братья, в темных кафтанах, кожанках и каюгах. Высоко возносились их украшенные рогами шапки, поскольку собрались тут те, кто имел право сидеть в большой юрте с покрытыми головами. За ними поблескивало оружие: луки, сагайдаки, топоры и широкие сабли; трофейные мечи, щиты и шлемы; украшенные серебром и золотом, свисали длинные бунчуки.
Булксу не приходился кагану ни родичем, ни другом, ни братом. С непокрытой бритой макушкой, по бокам от которой свисали мастерски сплетенные косички, без сабли или меча на поясе, он полз на коленях до огромного очага, минуя колья, увешанные высушенными головами врагов. Смотрел на кривые, словно серп Княжича, топоры дневной стражи, стоявшей за троном, что высился на возвышении, устланном коврами и тканью. Порой возвышение шевелилось, по нему шли волны, словно по воде. Булксу не знал, отчего так происходило, но сосредоточил все внимание на поиске владыки.
Тоорул, сын Горана Уст Дуума, сам его нашел. Он не сидел на троне, но ходил по юрте – высокий, худощавый, в панцире из золоченых плиток, в красном хулане, обшитом мехом золотых лисов. На голове у него был кожаный шлем с отверстиями для глаз. Стоял на коленях его раб. Прежде чем поднял взгляд, Булксу трижды ударил челом в пол, покрытый шкурами волков и лам.
– Булксу, – проговорил каган. – Напомни мне, зачем я тебя вызвал?
– Ты вызвал меня, величайший из великих и трижды величайший Тоорул, каган Бескрайней Степи, владыка Даугрии, Югры и Подгорицы, чтобы я служил тебе. О владыка всех тварей, людей, лошадей и степных народов, от Лендии и Дреговии до Китмандских гор. Самовластец Красной и Черной Тайги, угорцев, чейенов, саков и даугров. Ты приказал, чтобы я приполз, покорный, и я приполз, верный тебе, словно пес, до конца своих дней, купно со своим аулом.
– Если бы я сомневался в твоей верности, Булксу, то черепа твоих людей украсили бы песок, а кровь напоила бы Мать-Землю. Я вызвал тебя, потому что у меня есть для тебя задание. Подними голову и слушай. Будь верным.
Булксу выпрямился, но остался на коленях. Перед ним стоял каган всех орд, победитель короля Лендии Лазаря, покоритель Скальницы, Старой Гнездицы, Монтании, первый хунгур, который перешел через Круг Гор, неся огонь и погибель странам запада.
Но Тоорул был не один. У бока его присел карла: маленький, но не слишком-то уродливый – в кожаном чепце, в кожухе, в мягких сапожках с загнутыми кверху носками, чтобы не оскорбить Мать-Землю пинками. Выглядел он как малый ребенок, но лицо его было морщинистым, словно у старика, а глаза – как два черных колодца. Каган положил руку ему на голову.
– Скажи мне, Гантульга. Говори, чего я жду.
– Великий каган посылает тебя, Булксу, – проговорил карла медленно и хрипло, – чтобы ты стал оружным мечом в его руке и исполнил месть от имени Тоорула. Три луны тому на Рябом поле языческий лендийский пес и разбойник, Милош из Дружичей, покусился на жизнь и здоровье нашего отца Горана Уст Дуума. Сделал он это коварно, как паршивый степной шакал, а не как муж. Убив подло, чтобы сдвинуть весы битвы в пользу лендийского короля.
И вдруг каган склонился над Булксу, схватил его за кафтан под шеей, встряхнул так, что хунгур затрясся, почувствовав на горле силу костистых ловких пальцев владыки.
– Нынче время для мести, Булксу. Ты отыщешь всех Дружичей и убьешь их. Вырежешь весь род, уничтожишь не только тех, кто сумеет пройти под обозной чекой, но и детей, отроков, младенцев. Выжжешь и развеешь их пепел по ветру, пока не останется от них ничего, только воспоминания, которые унесет степной вихрь. Выбьешь женщин и их потомство, а беременным рассечешь лона, чтоб из тех никогда не вышли на свет проклятые плоды, предатели, и никогда не угрожали жизни кагана. И моим сынам. И сынам моих сынов, и всем нашим побратимам. Ты уничтожишь их, как мы убиваем стада больных овец и коз, как не щадим лошадей с сапом, саранчу и вредителей.
Булксу молчал, не мог говорить – так сильно давила на него рука кагана. Владыка степи то и дело дергал его, толкал, тянул, потом поволок к трону. Всё под неподвижным, равнодушным взглядом жен, наложниц и всего двора. Белых, раскрашенных лиц, напоминавших маски. Длинных острых голов в огромных шапках – боктагах, в обручах, деформирующих черепа, в тяжелых будто камень диадемах и головных уборах, украшенных золотом.
Он толкнул Булксу, отпустил его и захохотал.
– Будь верным и послушным, сын Холуя, – выдохнул Тоорул. – И тогда каган позаботится о тебе как о верном сыне. В твои стада отгонит он толстых, добрых овец и наполнит ими загоны. Для тебя станут бегать быстрые кони, головы врагов украсят лучшие юрты, а бунчуки станут развеваться в знак твоей власти. Каган сделает так, что у тебя не иссякнет утренний кумыс и жирная баранина в котле! Я знаю, что у Дружича есть сын. Приведи его живым, поскольку я дал клятву Таальтосу и должен держать слово.
– Если выпустишь коня – можешь его поймать. Обронишь слово – уже не схватишь, – закончил карла.
– Мы побили лендичей, мы завоевали их от гор до моря. Я ступал по выям рыцарей Лазаря, устилал их телами дорогу к Эке Нарана, Матери солнца. И взойду по ним к вековечной славе! Покажи ему, Гантульга! Пусть увидит!
Карла наклонился и отвел в сторону угол кармазинового ковра. Внизу, под материей, вытканной слепыми детьми Хорусана, была клетка из деревянных прутьев. А в ней… как это описать?! Сплетение связанных окровавленных тел. Некоторые были уже холодными, но многие оставались живыми: уложенные тело к телу, подрагивающие. Трон стоял на них, а прутья и цепи не позволяли людям расползтись в стороны, не позволяли распасться живому, стонущему и сотрясаемому корчами жуткому основанию власти Тоорула.
Это были рыцари, воины. Подбритые, коротко постриженные головы. Гордые бородатые лица лендичей. Стиснутые губы, не испускающие ни единого стона. Они умирали под троном кагана день за днем. И на рассвете сюда пригоняли новых – выбранных из пленников, из узников, которых приволакивали хунгуры и сдавали всё более многочисленные предатели-лендичи.
Гантульга опустил ковер, закрыл кровавую путаницу тел.
– Встань, Булксу. Встань и иди!
Хунгур медленно поднялся, все еще сгибаясь к земле. Каган похлопал его по плечу.
– Ступай за мной!
Стражники расступились, боковые пологи юрты разошлись вверх и в стороны перед каганом и его гостем. Они вышли к лагерю, прямо в море шатров, юрт и жилищ. На огромное бескрайнее поле, где стояли лагерем, кормили лошадей, чистили оружие, шкуры и доспехи тысячи людей, слуг и полунагих рабов.
Каган показал в угол у ограды из старых завес, украшенных тамгами рода Дуума. Туда, где кружились двое мерзких с виду шаманов с выбритыми деформированными головами, что напоминали крысиные. Тела их покрыты были клочьями шкур, на шеях висели черепа, тотемы и амулеты.
Они не бездельничали, но при виде кагана удвоили усилия. Шаманы резали топориками и ножами длинный заостренный кол. Выковыривали знаки и заклятия на палке, слишком тонкой для взрослого обреченного, но… Именно! Булксу понял, отчего кол столь невелик. Предназначался он для ребенка… для маленького.
И вдруг он почти услышал пронзительный крик и писк мальчика. Его жуткий скулеж, вой, мольбы и просьбы.
– Когда каган приносит клятвы, он должен их сдерживать, – говорил карла. – Чтобы слово его не оказалось птицей, что исчезает за окоемом.
– Милость моя безмерна, Булксу. – От голоса кагана хунгур пал на колени и ударил челом. – Не спрашивай меня, где найти остальных Дружичей. Получишь проводника, который проведет тебя к самому´ их гнезду. Баатур! Ступай сюда!
Он махнул рукой, и меж шаманами протиснулся высокий хунгур с остроконечной головой, что выдавало благородное происхождение. Но лицо его было мертвым словно камень. Манкурт. Раб без воли и души. Превращенный в неразумного слугу, он нес, даже волок набитый чем-то кожаный мешок. Распустил ремень, растянул горловину, сунул руку.
Неожиданно вынул человеческую голову, отделенную от туловища ровным ударом. Голову мужчины в расцвете лет, с длинными поседевшими волосами, с благородными чертами, с короткой бородой.
– Милош поведет тебя к цели, – прохрипел Гантульга, прижимаясь к ноге кагана, будто к отеческой. – Да, не удивляйся ничему. Мы отрубили ему голову, но в башке этой еще осталась толика души. Наш шаман Куль-Тигин посадил ее на Древо Жизни, не позволяя, чтобы ее унес Таальтос. Прежде чем Милош исчезнет, он ответит на все твои вопросы, хотя и сделает это без желания.
– Покажи ему!
Карла прыгнул к огню, поднял раскаленное тавро с тамгой, которым клеймили скот, рабов и коней кагана. Шаман опустил голову лендича. И тогда Гантульга прижал раскаленное тавро к его щеке. Придержал, оттискивая явственный след. И вдруг голова застонала. Тихо, едва слышно, ни на что не похожим голосом, полным страданий.
– Мой Милош, верный слуга Лазаря! – отозвался каган. – Убийца отца. Говори, где твой сын, Якса. Где жена Венеда? Где земли, где кони, где невольники? Где юрта и остальной род? Избегнешь страданий!
– О-о-о-она плоха-а-ая, дурна-а-ая, из глу-у-убин взыва-а-аю к ней, господи-и-ин… Вене-е-еда! Вене-е-еда! – ужасно застонала голова. – Дайте мне к ней…
– Говори, где ее можно найти, и мы сделаем так, что вы соединитесь.
– За-а-а-а Дуной, за Старой Гнездицей, к се-е-е-е-веру направьте стопы свои… Там, там Дружица-а-а-а. Та-а-а-ам…
Гантульга улыбнулся, поцеловал Милоша в окровавленные губы. Натянул на голову край мешка, завязал ремень.
– Дай ему!
Послушный слуга бросил мешок так, что тот покатился под ноги Булксу.
– Он боится боли. Выдави из него все, что нужно. Ступай, отомсти за моего отца. Выбей Дружичей и приведи мне маленького сына Милоша.
Булксу ударил челом, рукой на ощупь потянулся за мешком с останками Милоша, отступил спиной вперед.
Каган развернулся, взял на руки Гантульгу как ребенка и направился к юрте. Всюду, где он ступал, опускались головы, наклонялись топоры и копья, бунчуки и шапки.
За большой юртой Булксу вышел на всадников, ждущих у ее входа. Это не были хунгуры или союзники – даугры или угорцы, – были это лендичи высоких родов и обширных волостей. Нынче уже не горделивые, нынче уже не конные и не оружные, но сломленные, согнутые тяжестью поражения. Побитые и покоренные.
Группу возглавлял высокий мощный мужчина с орлиным носом, черной бородой, в сварнийском шишаке с бармицей и с железными бляшками на кольчуге. Когда Булксу проходил мимо, он как раз снимал с пояса меч. А потом пал на колени, покорно, как пес, ожидая, пока каган решит принять у него клятву. За ним стоял старик в обшитом мехом плаще, с лысоватой головой, держа станицу – хоругвь, украшенную деревянным, тупо глядящим во все стороны Трибогом. А дальше стоял на коленях отряд воинов, усатых и бородатых, с головами, бритыми под горшок, в кольчугах, кожанках и сюркоттах.
Будь у Булксу больше времени, он бы увидел, как на его глазах творится история, а палатин Старшей Лендии Драгомир бьет челом и приносит клятву кагану хунгуров. Но голова в правой руке Булксу напоминала об обязанностях. Он шел к юртам, шатрам – туда, где у двухколесной повозки, запряженной каурыми лошадьми, ждала его жена Конна и сын. Маленький, всего шести весен Могке, что выставлял нетерпеливое личико в малахае над бортом.
Булксу подошел ближе, осторожно положил мешок на повозку, а потом сам туда вскочил. Поцеловал и обнял жену. Схватил и поднял Могке. Целовал, прижимал к груди, а в глазах его светилось счастье.
– Могке, малыш мой. Мой сынок, моя душа, жеребенок мой, – шептал он. – Могке, отцу твоему дали важное задание. Отец твой выслужится кагану, а милость падет и на тебя тоже. Может… займешь свое место в юрте по правую руку от владыки?
– Долго тебя не было, – сказала жена.
Булксу поставил сына на повозку.
– Нужно ехать. Зови рабов, подданных сестер и твоего брата Тормаса. Мне нужны будут силы. Все кони, все мужчины. Пусть аул объединится, словно связка дротиков, пусть станет единым копьем в моей руке. Если удастся, то станем великими. Куплю тебе… рабыню. Коней, новую, лучшую юрту. Тотемы и драгоценности. Заушницы и эти… лендийские обручи на голову.
– Сто это? Папа? Сто это? – спросил маленький Могке, кладя руку на мешок и пытаясь катать его, словно был это набитый шерстью мяч.
– Это наше счастье и слава, сын мой. Не трогай, пусть лежит. А то еще укусит!

* * *

Дедичи встретили Чамбора смрадом гари и пепелищами вместо хат. Сразу, едва он выехал из лесу, заметил бревна сожженных домов; кривые, разбитые, хрустящие под копытами плетни и покинутые сады. Помертвев, он ехал пустошью, не видя вокруг ни одной живой души. Только почерневшие остовы стен, с которых порывы ветра, как с кострища, срывали клубы сажи и черной пыли.
Только когда Чамбор въехал меж руинами строений, на майдан, где подданным оглашали волю и приказы господина отца, он увидел нетронутые коньки крыши Дедича, ворота из дубовых брусьев, наискось перечеркнутые шляпками столярных гвоздей, а выше, на пригорке, – угловатый палисад града и резко встающую над ним крытую дранкой крышу гордого дворища.
– Лива! Ли-и-ива! – крикнул он, стоя перед воротами. – Открывайте, во имя Праотца. Я прибыл… Вернулся. Прямо из боя.
За частоколом что-то зашуршало. Из-за него выглянула бородатая голова в шишаке.
– Кто таков и зачем?
– Я Чамбор из Дедичей, не узнаёте? – кричал рыцарь. – Отец из вас ремни станет драть, – добавил в отчаянии, – если вы меня, его сына, не впустите.
По ту сторону ворот заскрипели засовы. Обе створки начали медленно раскрываться. Чамбор уже спешился. Вошел в подгородье, ведя коня за узду, и увидел четырех вооруженных стражей – в стеганках, кожанках и шишаках с кольчужной бармицей. Первое, что он сделал, – пал на колени, согнулся, поцеловал землю семейного гнезда.
– Отец здоров? А сестры? Ярант? Все целы?
– Живы, хозяин, а как же. И мы спасены.
– А ваши люди, господин? Пахолки? – крикнул худой высокий стражник в черном; перо от шишака не прикрывало его нос, потому как он был подрезан и отогнут в сторону, от старой раны. Поэтому в Дедичах его звали Носачом. – Олько?
– Твой брат, помню, – сказал Чамбор, медленно поднимаясь, так как в пояснице чувствовал боль, а в ногах – усталость. – Он был со мной до конца. У правого бока, на Рябом поле. Радуйся, умер рыцарской смертью. Это добрая весть и, боюсь, единственное утешение в нынешние времена.
– Да что там мне… рыцарская! Что мне слава! – простонал Носач. – Ох, святой король-дух, Есса-помощник. Как в бездну с вами пошел!
Чамбор вздохнул.
– Такова судьба, Носач. Ведите меня к отцу! Быстро!
Другой стражник вынул из ухвата факел и повел Чамбора по другую сторону ворот – к калитке, врезанной в плотный высокий палисад, опоясывавший двор; с боков же тот защищали частоколы и торчащие из земли заостренные колья. Вдвоем они, Чамбор и стражник, подождали немного. Взгляд юноши между тем пошел вверх, где чернели четыре формы. Знакомые, со свисавшими по сторонам косицами, куцыми бородами, вытаращенными или закрытыми глазами. Острые к маковке, сходящиеся там…
…головы хунгуров? Вид неожиданный, но радующий сердце. Стражник ударил в калитку. Кричал приятелю с той стороны, а когда звякнули запоры, повел Чамбора прямо на хорошо освещенный двор, к главным дверям, что раскрылись на резко скрипнувших петлях. Через дубовый порог, выглаженный тысячами ног, перелились тепло, духота и запах живицы на сосновой щепе, горящей в очаге.
Юноша вошел внутрь и припал на колено. И вдруг оказался без малого в толпе, что создали его сестры – Евна и Мила. Обе – растущие и высокие, одна со светлыми, вторая с каштановыми волосами, заплетенными в косы до пояса.
– Братик, вернулся! – выкрикивали сквозь слезы. – Ты цел, цел?
– Где отец? – Чамбор вырвался из объятий Евны, осмотрел огромные сени, лавки и столы, стены, увешанные шкурами и коврами. – А Ярант?
– Я тут… Брат!
Тот хромал потихоньку, согнутый в поясе, придавленный горбом, несчастный младший брат Чамбора. Проигравший гонки за мечом, рыцарскими острогами и конем. Который из-за своей искалеченности должен был ходить по земле, вместо того чтобы возноситься над ней в славе на спине жеребца.
– Братишка…
Они поприветствовали друг друга. Чамбор почти обнял Яранта, поднял его и поцеловал дрожащего.
– Я жив, – выдохнул. – Видите, я вернулся.
– Где челядь? Свита?
Он тряхнул головой, поставил калеку – горбатого брата, – осмотрелся.
– А отец? Странно, что я его не вижу.
– Закрылся в подклети. Не разговаривает с нами, никого не впускает. С того мига, как пришли новости о поражении на Рябом поле.
– Веди, братишка.
Ярант, хромая, почти бежал по половицам, застеленным шкурами, в то время как Чамбор шагал следом, не уверенный, что ждет впереди. Брат взошел ступенями, грубо вытесанными из еловых плашек, на галерею и встал перед запертой дверью.
– Дальше я не пойду, – застонал. – Господин отец – там. Запретил входить.
– Бил тебя?
– Терпеть можно. Не так оно и худо, братишка. Рука уже не та.
Чамбор похлопал его по горбу.
– Хорошо, что я вернулся. Не бойся, будет лучше. Вот увидишь.
– Я молился… за тебя, брат. Есса за тобой присматривал.
– Лишь бы продолжал… – отмахнулся он. – Я видел Рябое поле. Вещи похуже смерти. Да что там!
Застучал в дверь, отворил ее и вошел, с сердцем, что было тяжелее, чем тогда, на Рябом поле, когда он готовился к битве рядом с королем.
Увидел мрачную комнатенку, покрытые толстым слоем пыли доски, запертые ставни, коптящую на столе лампадку.
И мужчину, восседающего на тяжелом раскладном стуле с поручнями, – был тот в кармазиновой сюркотте; с лысой головой, окруженной венчиком седых волос, да вислыми густыми усами. Он опирался на скрещенные руки.
Смотрел в одну точку – в грубо тесанный стол, на котором лежал медный медальон и деревянный мечик-игрушка.
Медальон Чамбор получил от матери, но оставил в Дедичах, отправившись на войну, мечиком же он безжалостно лупил маленького Яранта, пока инок не вбил ему розгами разума. Его вещи. Символы. Память. И отец, склоняющий над ними голову.
– Я вернулся.
– Кто здесь? – спросил Килиан из Дедичей хриплым голосом, словно был глухим и слепым, а не хромым на обе ноги.
– Это я, твой Чамбор.
– Чамбор погиб. Ступайте прочь!
– Посмотри на меня! Молю!
Вошел в круг света, не уверенный, как поступит родитель. Килиан заморгал, гримаса не то сожаления, не то злости искривила его сморщенное старческое лицо.
– Ха, ты здесь… – сказал он. – Ты здесь. Точно ты? Не мара? Не стрыгон?
– Отец, прошу! – Чамбор припал на колено, взял тяжелую, изборожденную морщинами руку старика и поцеловал ее.
– Должно быть, и вправду ты, – проворчал наконец старик. – Да-а, в таком уж разе помоги мне встать.
Приподнимался, обеими руками опираясь на гладкие поручни стула, но сам не сделал ни шагу. Его кости были разбиты и выкручены, ноги слабы. Так вышли ему боком на старости лет старые раны от битв и сражений, которые он вел в урочище, на месте града, где многие годы тому назад победил визгуна, державшего в страхе околицу и на чьем логове заложил тогда Дедичи.
Нынче он едва стоял, подпершись костылем, но рука его еще оставалась тяжела. Даже теперь, когда он опирался на Чамбора, прежде чем уйти, потянулся к стулу и взял прислоненную там длинную тяжелую палицу, что заканчивалась копытцем серны, а ниже шел длинный плетеный бич.
– Пойдем, сыне, вниз. Проведи меня.
Спускались они медленно, мерно. Старик смотрел в никуда.
– Ну, что зенки вылупили? – прохрипел дочкам и Яранту. – Подавайте вечерю; не видите, Чамбор вернулся. Есса! Не могло быть иначе, не мог он погибнуть. Моя кровь в нем, всякому видно.
Горбатый Ярант покорно согнулся.
Слуги подбросили дров в очаг; разгорелась смоляная щепа, запылали лампадки. Сестры и домашние расселись на лавках вокруг стола, где уже стояли глиняные миски с коржами, просяная юшка и каша со шкварками. Впрочем, старого сала было куда больше, чем кусочков мяса. Еще – мед в кувшинчиках, загустевший будто камень и холодный, прямо из глубокого погреба. Пиво и древесный сок, что разливали по деревянным кубкам и рогам только для Килиана и старшего сына. Ярант присел подальше от отца, на углу стола, внимательно глядя на брата, который ел, разрывая коржи, почти давился и больше вталкивая еду в рот, чем наслаждаясь вкусом.
– Хорошо, что я вернулся, – сказал наконец Чамбор, поднимая полный рог пива. – Не надеялся застать вас живых-здоровых.
– Хунгуры были тут чуть раньше тебя. Сожгли село, но я, – сказал Килиан, – успел приказать хлопам спрятаться в бору. Хаты отстроят к лету. Если мы вообще его дождемся.
– Вы оборонялись?
– Они не пытались нас захватить. Орды жгли безоружные села, но обходили грады и замки. Не было у них времени, пошли на север, – махнул отец над столом, – на Скальницу. Но еще вспомнят о нас.
– Со всех окрестностей, – сказала Мила, – только мы и остались.
– Говорят, – продолжал Килиан, – князь Дреговии и Мирча Старый предали, били челом хунгурскому псу на поле боя, где еще кровь Лазаря не выстыла.
– Господарь предал дважды. Сперва в битве, потом в бегстве. Затворил перед нами Нижние Врата. Позволил вырезать недобитков. Я едва оттуда выбрался.
– Позже мерзавец отворил их перед новыми хозяевами, – пробормотал отец. – Пропустил хунгуров через Круг Гор. Проклятый сын черной шлюхи, монтанский пес бесхвостый. Это у них семейное. Где твои люди?
– Остались на Рябом поле. В вечном сне, отец.
– Проклятая доля! – заворчал отец. – Конь четыре гривны стоил, воз и припасы – три. Броня и оружие для пахолков – вдвое больше. Надеюсь, ты хотя бы с мечом вернулся?
– Меч лежит рядом с Ольком и Нарогом. Я потерял его в битве. Не гневайтесь, он хорошо мне послужил.
– И ты вернулся без оружия, сам один, без коня! – рявкнул Килиан. Вдруг схватил палицу, замахнулся, а его усы встали дыбом, словно у дикого животного.
Но удара не последовало. Чамбор протянул руку, схватил палицу на лету, поймав перепуганные взгляды побледневших сестер.
– Давайте без этого… спокойнее, отец! Потеряете силы, и что вам с того? Меч я всегда новый найду. Сам добуду, если ваши все заржавели.
– Пять хунгурских голов украшает ворота Дедичей. А ты хотя бы одну срубил в этом походе?
– Важнее, что привез назад собственную, – Чамбор постучал себя по лбу. – На плечах. Немногим такая штука удалась.
– Ярант! – Килиан люто, словно клинком, резал слова. – Ступай сюда, поклонись отцу за провинности свои и брата!
– И какие же, – простонала Мила, – у него провинности, господин отец?
– Молчи!
Младший сын медленно встал, согбенный, будто горб его весил вдвое больше, чем ранее. Уже подходил и терпеливо подставлял отцу спину, когда между ними встал Чамбор.
– Хватит, отец, – сказал он. – Не делай такого, когда орда топчет наш край. Нынче мы должны оставаться едиными. Да и что тебе с того, что выплеснешь ярость на Яранта. Попробуй на меня. Когда раньше ты гордо вышагивал своими ногами, всегда выбирал лесного секача и медведя вместо зайца. Я с покорностью приму удары, пока ты еще можешь говорить. Но что станется позже, когда власть над Дедичами приму я и буду помнить о твоих оскорблениях?
Отец закусил губу. Чамбор был слишком велик, чтобы обойти его или перепрыгнуть. Дрожащей рукой он положил палицу на стол, но не слишком далеко – так, чтобы она оставалась под ладонью.
Чамбор между тем похлопал Яранта по горбу (в такие моменты всегда говорил себе, что на счастье), указал на его место, а сам вернулся на свое – на лавку, накрытую волчьими шкурами.
– Те, что первыми сбежали, принесли нам весть, – сказал отец, едва отхлебнув меда из рога, – что в битве погиб наш родич, Милош из Дружицы. Погиб мужественно в битве с самим каганом Гораном. Это правда?
– Я только слышал. Если бы видел, моя голова теперь наверняка украшала бы шатер нового владыки хунгуров. Но… это не вся правда. Милош убил старого кагана коварством. Из-за этого те разъярились, пообещав превратить Лендию в руины.
– Если помнить об обычаях степных людей, это кажется невероятным: приблизиться к господину и владыке, пройдя меж отрядами стражи, и ткнуть его открыто, чтобы сложить голову. – Килиан барабанил по столу пальцами, держа в левой руке полный рог.
– Я виделся с Милошем перед битвой, – признался Чамбор. – Выглядел тот… Казалось, он уже попрощался с жизнью. Похоже, все спланировал заранее.
– И он сказал тебе что-то особенное?
– Ничего… То есть, – Чамбор едва не прикусил язык в досаде, – имел просьбу, чтобы в случае смерти я занялся его сыном, Яксой из Дружицы.
– И ты ему это пообещал?
– Поклялся, иначе-то как? Когда я выезжал в поход, вы приказали мне его слушать. Я слово дал.
Килиан аж затрясся.
– И после всего, после его мученической смерти, ты приехал сюда, вместо того чтобы… Где Якса? Потому как с тобой его нету.
– Я за ним не поехал. Отец, прошу и молю… Как я мог не вернуться в Дедичи? Я беспокоился о вас, сестрах, брате. Никак было ехать за Яксой. Да и край нынче в огне.
– Молчи! – заорал Килиан и в ярости метнул кубок прямо в лицо служанке, которая подпрыгнула от неожиданности, скорчилась и отступила под стену. Отец ударил кулаком в стол: раз, второй. – Ты хочешь сказать, что нарушил слово, данное Милошу?! Что оставил этого ребенка одного после смерти родича?
– Отец! – застонал Чамбор. – Я этого не сумею, прошу. Войско уничтожено, король погиб. Я едва ушел от разгрома. Да, у меня были угрызения совести, она рвала меня. И я не знал, куда ехать сперва. Предпочел вас, потому как подумал, что вы в нужде.
– Можешь не бояться, все в этом граде на коротком поводке ходят! Пахолки и стража боятся меня, Килиана, больше, чем Волоста. Мы сами справились с хунгурами! Чего нельзя сказать о вас на Рябом поле.
– Я вернулся, отец, потому как полагал, что хотя бы раз услышу от вас… доброе слово.
– Не надейся!
– Я вернулся, потому что не хотел смотреть, как вы издеваетесь над моим братом. За что вы его ненавидите?!
– Сам знаешь, проклятие визгуна ударило в меня через него.
– Вы его били, когда он был маленьким, вот и сделался ему горб…
Отец молчал, яростный и злой. Ничего не сказал, но и не тянулся за палицей. Сестры и Ярант сжались за столом, слуги сбились в дверях.
– Хо… хорошо, что ты выбрал приехать сюда, – сказал наконец Килиан. – Но плохо, что подставил свою честь под позор. А она – единственное, что дал нам Есса, собственной кровью отпечатывая знаки мужества на наших щитах. Потому ты сейчас же отправишься за Яксой и найдешь его прежде, чем это сделают хунгуры.
– У Яксы есть друзья и родня. У него есть мать, дядя Пелка.
– Отправишься утром, едва выспишься, – повторил отец. – Я дам тебе Носача и двух пахолков, коней, мечи и панцири. Поедешь, потому что ни Венеда, ни Пелка не знают об одной вещи, о которой наверняка подозревал Милош.
– О какой… вещи?
– Кто нанесет вред кагану, будет истреблен купно с родом. Хунгуры не оставят их в живых, вырежут весь род, всех, вместе с детьми. Наверняка именно это хотел сказать тебе Милош, но ты не догадался. Потому что глуповат насчет такого. А значит, на твоих руках будет их кровь. Понимаешь? А пролитая кровь не спит.
Он кивнул служанке и медленно встал из-за стола.

* * *

Выдвинулись на рассвете, как и хотел отец. И с самого начала они шли следами орды. Сожженными градами, опустошенными, вымершими селами, по пустым шляхам, на которых волки и лесные шакалы рвали тела мертвых беженцев. Вымершими хуторами, полными непогребенных трупов. Там, где народец успевал уйти в леса, жизнь медленно возвращалась за пороги и ворота. Но немного ее оставалось для рыцарей и иноков, володарей, пахолков и владык. И совсем не было таковой для Единоверцев.
После прохода хунгуров восставало село. И било грубо, убийственно, в самые сердца господ, владык, суверенов и князей. Копьем, дротиком, топором, палицей; дубиной, утыканной шипами; вилами, серпом, ножом для травы. Ударяло в сборы, дворища, грады, башни – жгло, било-убивало старых господ. Лендия распадалась на осколки и горела в пламени. Вчерашние ленники нынче били челом новым господам, а в лесах снова расцветали и росли подпаиваемые кровью жертв идолы старых богов. По мере того как зарево вставало над горящими сборами, оживали и разрастались от корней вековечных деревьев Гром, Свантевит, Волост и еще куда старшие кошмарные плоды проклятого Чернобога, резанные из камня – не дерева: Мокошь, Трибог, Карс и прочие, забытые, изгнанные иноками и иерархами, загнанные в чащобу корчуемых лесов, по которым некогда ходили бесы и стрыгоны, приказывая людям себе кланяться.
Сопротивления не было. Два дня Чамбор ехал то сам по себе, то в группках беглых селян, блуждавших без цели. Рыцари поуходили в боры, позапирались в набольших градах, а хунгуры пока не имели времени их штурмовать. Чамбор узнал, что палатин Младшей Лендии пытался еще раз встать против врага – на этот раз во главе недобитков с Рябого поля, скандинских гарнизонов из градов и замков, поспешно собранных по селам воинов и щитоносцев. Там он и погиб, пал, окруженный, а выжили те, кто бросился в быстрые волны Санны и позволил понести им себя.
Поэтому Чамбор скрывался по лесам от ватаг селян. Объехал незаконченный замок в Розборе, от которого остались лишь кучи камней, деревянный палисад и леса, которыми гулял ветер. Заехал в леса, из них – в долину Цикницы, по обеим сторонам украшенную серо-коричневыми, покрытыми свежей зеленью всходов полями.
И когда он добрался до места, откуда в небо били струи дыма; когда убедился, что Дружица пала, уничтоженная не то хунгурами, не то невольниками и слугами, сам не знал, печалиться ему или чувствовать облегчение, что так закончилась его клятва, данная Милошу.
Село и усадьба были сожжены, разрушены до основания, до фундаментов. Остались только каменные стены палация и прилегающего к нему сбора, над которым еще вставал темный дым. Чамбор осмотрелся на поле боя, а Носач, что медленно и неохотно шагал за ним, как и двое других прислужников, сидели нахохлившись в седлах, глядя на рыцаря исподлобья – словно он был виноват в разрушениях.
Между пепелищами, из которых торчали лишь плетни из веток да остатки заборов, он вдруг увидел согбенную фигуру в черном плаще и капюшоне. Препоясанную цепью, запертой на огромный висячий замок.
Нечто подобное мог надеть только пустынник, что несет покаяние за преступление, живет в лежащем в глуши скиту и изредка выходит к людям. Но… что он делал? Выглядело так, словно посреди руин, меж сожженными хатами копал яму! Недалеко рядком лежали сожженные тела. Мертвые лица закрыты рваными тряпками. Пустынник просто рыл для них могилу в черной сожженной земле.
– С коней!
Пахолки неохотно слезли. Он отдал поводья гнедого Ивашки Носачу; конь тряхнул головой, ему не нравилось тут все – он был мокрый и охотнее всего вывалялся бы в пыли, раз даже опустил голову, попытался лечь, но вскочил после резкого окрика слуги и рывка за поводья.
Чамбор пошел к пустыннику, остановился, глядя, как тот работает, роет землю деревянным колом. Снял шлем, сделал Знак Копья.
– Да славится, брат, – сказал.
Пустынник на миг повернулся к нему. Прервал копание.
– Опоздал ты, рыцарь, – пробормотал. – Нужен был тут раньше. Нынче можешь только помочь положить в землю тех, кто погиб жестокой смертью.
– Я тут не для того, чтобы хоронить покойников, но чтобы делать ими врагов. И у меня нет времени, брат… как там тебя звать.
– И я тут не для болтовни. Но догадываюсь, кого ты ищешь. Хочешь узнать – покажи, что копать умеешь не хуже, чем махать мечом.
– Ты меня оскорбляешь!
– Нет у меня на такое времени… господин. – Монах снова принялся копать. Яростно вбивал окованный кол в землю, желая перерубить упрямый корень. – Потому простите меня униженно – или как там себе пожелаете.
Чамбор не решил, будет он угрожать или просить, когда Носач прошел мимо и соскочил в яму, взяв кол из рук пустынника. Яростно воткнул тот в землю и вопросительно взглянул на рыцаря.
Тогда юноша расстегнул пояс с мечом и отложил на траву шлем. Стал помогать слуге. Еще поднял голову, взглянул на двух оставшихся стражников.
– Расседлайте коней! – приказал.
Они быстро выкопали яму, перетянули в нее тела, отмеченные, как теперь разглядел Чамбор, ранами от хунгурских стрел. Некоторые наконечники еще торчали в трупах, древки были обломлены у кожи. Видел он тела женщин и, не глядя на пустынника, проверил, нет ли среди них жены Милоша.
Не было. Закапывать тела он оставил Носача и пустынника. Ждал со склоненной головой, пока последний отчитает молитвы и увлажнит кровью свежеутоптанную землю на могиле.
– Как я говорил, у меня немного времени, брат, – напомнил глухо.
– Венеда, госпожа в Дружичах, мертва.
– А Якса, маленький сын Милоша?
– Мертвы также Пелка и брат его отца. Погиб в бою Фулько Змей, которому наш настоятель поверил опеку над вдовой. Убит был и Хинча из Бзуры, человек, который позже ее охранял.
– А малый сын?!
– Не знаю, что с Яксой. Может, его забрали хунгуры. Мы не нашли тела на могильнике столемов, где он прятался с матерью и рыцарями. Ничего не знаем, но, если он в руках орды, ему не будет хорошо.
– Проклятье! Проклятущее проклятье! Что тут случилось?
– В Дружице вспыхнул бунт, когда не стало господина, короля, кастеляна, войского, и остались одни иноки, женщины да старики. Тогда прибыли хунгуры, словно мало одного несчастья.
– Что с вдовой?
– Убежала с Яксой в сумятице, что поднялась. А потом хунгуры сожгли село и вырезали всех, кого достали. Недолго подданные радовались свободе. Но они уже в бездне. Мы похоронили их, прежде чем встанут, чтобы выть стрыгонами.
– Брат, где может быть Якса?
– Хунгурский каган из-за мести по смерти отца приказал вырезать весь род убийцы. И… так и случилось. Мертвы оба брата. Убита Венеда и слуги. Если малой попал в руки орды, его ждут муки, потому что они не простят даже ребенка. Смерть идет за этим мальчиком следом.
Чамбор уже какое-то время ходил вперед-назад, хватался за голову, раздумывал, ударял кулаком в открытую ладонь. И вдруг присел перед пустынником.
– Брат, не знаю, как тебя звать, но смилуйся надо мной. Я поклялся Милошу Дружичу, что, если он погибнет, займусь его сыном. Поклялся кровью Ессы, мечом и рыцарской честью. Сам видишь, Праотец мне свидетель, что… не смогу выполнить клятву. Якса потерян, я сделал все, что в моих силах, чтобы его найти. Освободи меня, прошу, от моей клятвы.
Злая ухмылка искривила губы пустынника.
– Нет, брат. Не проси об этом. Якса жив. Он еще дышит. Ищи его, если поклялся.
– Тогда скажи, где мне его искать, если ты такой умный!
– Тебе придется войти меж орд языческих и хунгурских, брат. Пусть расступятся они перед тобой, как древле – лес перед Праотцом, пусть Княжич укажет тебе путь, как Ессе, когда шел он пустынями и степями к Ведде. Ступай.
– Обманываешь меня и дуришь. Освободи меня от присяги! Приказываю!
– Сам святоблюстительный иерарх не сумел бы этого сделать. Хочешь заставить меня силой?
– А хоть бы и так!
Пустынник воздел руки так, что те вылезли из рукавов; юноша увидел на них кандалы: старые, ржавые, скрепленные толстыми заклепками из железа.
– Я убивал и тех, кто был куда сильнее тебя… рыцарь.
– Из какой ты пустыни?
– Похоронили меня в Могиле.
– Не хочу знать, – сплюнул Чамбор, – за что именно.
– Не хочешь.
– Но я должен узнать, куда отправиться за Яксой. В орду?
– Езжай пусть бы и к себе. Не бойся. Он не исчезнет. Не пропадет. Вывернется. Ты найдешь его. Езжай!
Вдруг за спиной рыцаря началось какое-то замешательство. Чамбор оборотился, отпрыгнул в сторону, схватился за меч…
Увидел, как один из пахолков – битый оспой, в кожаном колпаке, – отбрасывает второго пинком, прыгает в седло, дает шпоры коню и мчится в поля. А потом летит прямо к лесу, не оглядываясь, так, что комья грязи летят из-под копыт.
– Лено-о-ок! – орал Носач. – Наза-а-ад, мерзавец! Предатель! Сукин сын!
Тот мчался, словно выросли у него крылья. На лучшем, быстрейшем коне из тех, на которых прибыл сюда Чамбор…
Юноша поднял меч, опоясался. Закусил губу.
– Господин, прости! – упал в ноги второй слуга. – Обманул он меня, оседлал коня. Я думал, для вас, а он для себя.
– Собираемся! – крикнул Чамбор. – Возвращаемся. Нечего тут делать.

* * *

Стояла поздняя ночь, когда кто-то заколотил в ворота усадьбы в Дедичах: нагло, настойчиво, словно хотел перебудить задремавших стражников, хотя те и не спали вовсе. Два факела высунулись из стражницкой над воротами, прочертили полукруги, послав вниз желтый бледный свет.
– Кто тут?
– Это я, Всебор, – крикнул какой-то человек под темно-бурым плащом и с капюшоном на голове. – Со мной Сема и больше никого. Мы должны увидеться с господином Килианом. Как можно скорее.
– Все спят. В колодки пойдешь, если разбудишь его без причины.
– Открывай ворота, дурень! Думаешь, не знаю, что с нами сделает господин за брехню? Мы от наших, что в лесу. Хунгуры на вас идут! Ордой!
Стражник заколебался, но его товарищ уже спускался, сбегал узкими ступенями, хватался за огромные запоры и вынимал колоду из петель. Ворота вздрогнули, раскрылись. Всебор и его приятель проникли сквозь щель.
– Мудрый ты, Ходько, – проворчал селянин. – Мудрый и умный. Это хорошо. Веди в усадьбу, к господину.
Они двинулись в ночь быстро, почти бегом. При вторых воротах стражник остановился и постучал раз. Потом еще трижды. Сверху их снова осветил факел.
– Всебор к господину. Вести о хунгурах.
Стражник не торопился отворять, а Ходько беспокоился, переступал с ноги на ногу, трясся, словно достал его холод весенней ночи. Только Всебор стоял неподвижно, будто мрачное идолище языческого Грома.
Наконец лязгнул засов, калитка в воротах отворилась, в глаза засветил факел.
– Вы все? Вместе? Господин не при…
Не закончил. Всебор ударил тонким острым кинжалом. Наискось снизу, в живот, через клепаную стеганку, над поясом. Правой, потому что левой он закрыл рот стражнику. Тот второй, молчаливый селянин, Сема, подскочил, придержал жертву, чтоб не дергалась.
Свет приугас. Только на миг, потому что Ходько поднял факел, прежде чем тот погас. Опустил его снова, чтоб не смотреть на трясущееся лицо умирающего; к счастью, Сема сразу подхватил того под мышки и потянул в темноту, вдоль палисада.
А Всебор сунул Ходьку в руки кожаную мошну.
– Держи. Теперь ты наш, не их, не лендийских господ! Слава богам! Идем!
У главных ворот закипело. Почти беззвучно, без криков. Замерцали факелы, словно придавил их ветер, а когда пламя выстрелило вверх, раздался тихий лязг открываемых запоров. Ворота распахнулись, приглашая тьму войти.
И тогда тьма эта ожила десятками, сотнями фигур, которые поднимались из травы, из-за кустов, из неровностей изрытого конскими копытами поля перед воротами. Фигуры двинулись, поплыли в тишине над землей прямо к усадьбе. Меж створками ворот.
Крик поднялся только через минуту. Когда свистнули стрелы, забили барабаны. На подворье отозвался стеклянным голосом колокол. Поздно.
Вдруг зажглись железные корзины в подгородье, встали целые ряды огней и пламени, и шли они в одну сторону – ко двору. Свет вырвал из объятий ночи фигуры в свитках, рубахах, меховых треухах, шапках; в капюшонах, со всклокоченными длинными волосами. Укрытые шкурами, с копьями, топорами и дубинами в руках, с палицами и цепами.
Чернь добралась до стен усадьбы, принялась бить, лупить обухами, тыкать бревнами, принесенными из лесу, как тараном. В темное, далекое, затянутое тучами небо ударил громовой рев, рык такой, будто сорвались с цепи вихри.
Это длилось недолго. Двери поддались, а скорее, кто-то внутри откинул запоры. Толпа ринулась внутрь, в большие сени, сперва кинулась срывать со стен гобелены и занавеси, мечи и щиты, а потом сосредоточилась на живущих в доме. Поднялся писк и крики, глухие стоны, теряющиеся в хоре яростных голосов подданных.
И тут же из главных дверей усадьбы вынырнули двое крепких селян, волокущих под руки самого Килиана: в одной длинной рубахе и ноговицах, вырванного из сна. Старик даже не дергался, не вырывался, поводил удивленным взглядом по всем этим людям, которые вылезли на подворье, как злые пчелы по весне.
– Велен! Душан! – кричал он. – Где вы?
Никто не встал на его защиту. Внутри усадьбы раздались крики дочек: смешавшиеся, испуганные.
– Мы все здесь! – загремел в ответ Всебор. – Смотри на нас в последний раз! Теперь мы пришли не работать в поле, не голос колокола призвал нас на подворье.
– Заплатишь за это, честью моей клянусь! Кровью заплатишь – и ты, и вы все… Бунтовщики!
– Да мы уже не боимся, светлейший господин! Ваша власть, вера, иноки и единый бог уходят вместе с хунгурами. Не будет десятины на сбор и подворного, плужного; не станет нам инок головы морочить, а володарь выгонять на рассвете в поле!
– Сдохнешь! – выдохнул Килиан. – Я тебя, холоп, на кол посажу! Волочить прикажу вокруг села…
– Послушай песню своих дочек! Вот, слышишь? – Всебор вскинул голову. – Поют на погибель всему твоему роду.
Крики и плач все еще раздавались из усадьбы, но теперь тише, приглушеннее: как видно, пресветлых дочерей Килиана нынче объезжал кто хотел – свободный и смерд, свинопас и оратай, пастух и надворный прислужник. Хозяин Дедичей вдруг повис бессильно в руках бунтовщиков.
– Евна! – зарычал. – Мила! Молчите! Тихо! Тихо! Они заплатят! За слезы и позор! Молчите! Закройте рты!
– Ты и сам сейчас заскулишь! – сказал Всебор. – Просим, господин, на пир!
Вдруг толпа закипела, сорвалась с места. Все – мужчины, сжимающие копья, бабы с серпами, подростки с палками и камнями – принялись злоречить, бросать грязью и конским навозом так, что то и дело получали свое и два мужика, державшие Килиана.
– Если убьете меня – вернусь! Восстану и упырем оживу!
– Не вернешься! Не сумеешь!
– Вернусь! И загрызу!
– Не вернешься… потому что перережем тебя напополам.
Подросток с встопорщенными волосами подсунул большое деревянное корыто. Бросили на него господина – на живот, волоча бессильные, путающиеся ноги, словно раздавленное насекомое. Сверху прикрыли его второй лоханью. Подскочили бабы, приподняли один край, перевязали конопляной веревкой, обездвижив властелина в ловушке, будто в гробу.
– Что вы делаете! – рычал как одержимый Килиан. – За что… За то, что я вам визгуна убил? Языческие, проклятые лжецы из леса! Заплатите мне за это! Кровь моя станет семенем мести!
– Кричи, кричи! – пискнула какая-то из баб. – Пусть тебя твой фальшивый Есса утешит. Он нас с неба молнией, как Гром, не поразит! И не скажет ничего!
– Фальшивый бог! Проклятый! Прочь его!
– Ты сам как сосун! Как упырь! Сколько у нас крови выпил!
И тогда Всебор воздел вверх железную двуручную пилу, которой обычно перетирали стружку на пол в усадьбе.
– Начинайте!
Сразу ухватились за нее двое свободных – бородатых, в плащах и кожухах, кожаных башмаках: один с искривленным лицом, второй – стриженный под горшок, с опухшим лицом и усищами.
И вдруг установилась тишина, злые голоса стали опадать, корчиться, утихать, перерождаясь в молчание толпы, диких, грязных, загорелых лиц. Глаза их говорили всё…
– Режьте тело напополам! – кричал Всебор. – Пусть он никогда не встанет! Во славу старых богов!
– Слава богам! Слава! – отозвались селяне.
Железные зубья взвизгнули на корыте, воткнулись в мягкое липовое дерево, режа в нем узкую щель. Мужики управлялись, попеременно тянули вправо-влево, пила пела и скрипела. Всё ниже, всё ближе.
Наконец пила воткнулась в тело и кости, окрасилась кровью, окропив края корыт, между которыми извивался Килиан.
– Из дикого леса выведи нас, Господи! – заговорил он вдруг рвущимся голосом. – В сбор, который выстроил ты для нас в лесной глуши!
И потом добавил хрипящим злым голосом:
– Я вернусь! Вернусь за вами, дети мои! Смотрите на меня вблизи, запомните всё, и сохраните в памяти своей боль. Будете выть со мной в бездне, проклятые! Проклятые! Прокля… тые…
Последние слова он едва хрипел. Пила резала его безжалостно, раз за разом, к шелесту располовиниваемого дерева добавился хруст костей. Какая-то женка милосердно закрыла глаза ребенку, что сжимал побелевшим кулаком камень с дороги.
– Ровно! Дальше, раз, два!
– Оставь нас в покое! – крикнул какой-то парубок. – Пошел прочь! Пошел!
– Гром, обереги меня от злого!
А Килиан смотрел, но уже не на дикую толпу, не на мучителей. Меж смердами и рабами, смердящими, будто козлы, бедностью и неволей; дышащими, словно быки, жаждой мести, увидел скорченную, пригнутую к земле фигуру Яранта.
Тот был свободен! Пьяная от крови толпа ничего ему не сделала. Почему же он стоял между холопскими волками неразорванный и нетронутый?
Килиан всматривался в сына широко раскрытыми глазами. До самого конца, до того момента, как кровь полилась из его раскрытого рта. Когда же понял – все и закончилось. Таким он, собственно, и остался: спокойным и смотрящим.
– Глаза! – застонал кто-то, не выдержав. – Эти глаза! Чур нас!
– Закройте их ему! Быстро!
– Крючком выковыряйте!
И вдруг снова поднялся шум, крики, стоны. Пламя побежало по крыше усадьбы, а весь град вспыхнул, словно большой факел.
И пылал долго, до полудня следующего, горького дня.

* * *

Булксу прибыл утром. С людьми, торжествуя. Весь аул вышел на луга и поля перед юртами, поприветствовать даркана, старшего, вельможного; каждый ел с его руки.
Добыча была невелика. За конем Тормаса, мужа его сестры, шел, спотыкаясь, маленький лендийский паренек. Шел с арканом на шее, руками и головой в деревянных колодках; шел всю ночь, а порой и бежал, задыхался, волочимый на аркане.
За это время в клочья разодрались его чижмы, обнажив окровавленные ноги. Края дубовых колодок ободрали шею и запястья ручек до крови. Малыш уже не плакал, не жаловался. Просто шел бездумно, шаг за шагом, оставляя после себя кровавые потеки. По колеям и ямам, что выбили неподкованные копыта хунгурских коней. Ноги его вязли в конских отходах, бились о камни, ступали по лужам, тонули в грязи, оставляя следы на мученической дороге. Пастухи и слуги, рабы и ребятня удивлялись, глядя на необычную добычу Булксу. Сколько мог стоить этот ребятенок? Отчего столько дней и ночей старшие гоняли за ним по полям и лесам?
Аул раскинулся на полях между сожженными селами Старшей Лендии, около разливов Дуны, на которых издалека видны были тучи птиц; вокруг желтели и белели цветы на весенних лугах. На их фоне темнели стада коней, овец и коз, вставали круглые юрты и шалаши, овитые кислым дымом костров, окруженные шнурами и веревками. В лагере кипела работа, невольники управлялись с овцами, скребли кожи, вялили на огне и сушили на солнце мясо, женщины пряли и ткали шерсть, белили и красили ткани. Булксу сошел с коня перед юртой, склонившись, подошел ко входу, пал на колени, поцеловал порог. Его жена Конна уже ждала с детьми.
– Тебе нет нужды ехать в лагерь кагана, – сказала она. – Тоорул, великий господин степи, победитель Лендии, приедет сюда. Только что прибыл его посланник.
– О-о-о, Конна, это для нас большая честь. Прикажи убить сивого вола, пригнать жирнейших баранов, принести и нацедить лучшего кислого молока, какое только дают наши лошади.
– Я обо всем уже распорядилась. Нашел ли ты то, чего хотел великий каган?
Булксу хлопнул по пузатому окровавленному мешку на боку коня Тормаса, потом оглянулся, рассмеялся, подхватил на руки своего маленького сына Могке, поцеловал его, подбросил несколько раз. К старшей, Селенэ, стоявшей рядом, в катанде и меховом колпаке, из-под которого видна была подбритая голова, он даже не подошел.
– Эй, дети, мои дети! – крикнул весело Булксу. – Пойдемте, покажу вам, что я поймал. Смотри, Могке, вот пленник.
Понес сына на руках туда, где в траве лежал покрытый кровью и грязью Якса. Селенэ пошла следом.
– Вот наш раб, благодаря ему мы станем богатыми, представить себе не можешь, Могке, насколько богатыми и важными. Сам каган приедет за ним.
– За этим мальчиком, папа? Он ведь такой же маленький, как и я.
– Он лендич, служил бы тебе, но должен расплатиться за зло отца.
– А мне можно… можно к нему прикоснуться?
– Можно.
– А поиграть? – спросила вдруг Селенэ. – Нам нужен третий для игры в городки. Джочи болеет, лежит в юрте.
Булксу рассмеялся, осмотрелся и вдруг схватил веревку, взял в руки нож, перерезал петлю.
– Поиграть? Играйте. Он наш, не сбежит. Иди, Могке, ударь его, укрепляй тело и душу.
– Он же связан, – жалостливо вмешалась Селенэ. – Связанного нельзя бить!
– Это не хунгур. Ты можешь сделать с ним, что захочешь, только бы он оставался жив. Иди поиграй, покажи мне силу, пусть он почувствует боль.
Булксу поставил сына на землю, а Могке сразу пошел к Яксе. Пнул его – исподтишка, быстро, больно, как только мог сделать малец его возраста. Якса перевернулся на бок с руками в колодках. Застонал, кровавая пена выступила у него на губах. Так и лежал с закрытыми глазами.
– Играйте. Только никуда не уходите! – рассмеялся Булксу.
– А он не убежит?
– Тут всюду стражники. У него нет сил, да и куда бы ему бежать!
Могке наклонился над Яксой. Заглянул ему в лицо, обошел, потыкал палочкой, которую поднял с земли.
– Смотри, – крикнул он сестре. – Он выглядит как сын козопаса! Словно всю жизнь под скотиной лежал! Грязнуля, фу! Смердит! Все лендичи – трусы и смердюхи. Папа говорил, что они не умеют сражаться.
Селенэ наклонилась над едва живым мальчиком. И вдруг, не пойми отчего, погладила того по щеке.
– Оставь! – сказала девочка. – Он едва живой. Наверняка через многое прошел. Как тебя зовут? Как?
Мальчик поводил за ней глазами, но было понятно, что он не понимает. Потому она приложила ладонь к груди и сказала одно слово:
– Селенэ!
Незнакомец открыл рот и что-то с трудом прохрипел. Но это был не голос.
– А ты? – указала она на пленника, похлопала его по голове. – Тебя – как?
Он застонал, но ничего не сказал. Словно бы дурное время связало ему язык. Он с трудом повернулся, передвинулся, но, хотя сидел, не сумел даже лечь – потому что тогда уперся бы в землю колодками, а те – давили ему в шею и в запястья. Потому мальчик только стонал.
– Сыграешь с нами? – спросила она. – Сыграешь?
Он показал глазами на колодки, встряхнул ими.
– Болит? Бедненький…
Могке бегал вокруг них, пытался палкой бить Яксу, потом ткнул той ему в глаз. Селенэ отогнала брата как приставучего слепня. Сердце ее колотилось.
– Могке, успокойся, поиграем вместе, хорошо?
Мальчик вдруг остановился и закивал:
– Но он связанный.
– Он не станет играть, потому что ему больно. Давай его освободим.
– Отец нас прибьет! Хочешь познакомиться с нагайкой Онгаса?
– Онгас спит, упился кумысом, рабыня отгоняет от него мух. Пойдем поможем ему, только на время. Потом наденем назад.
– Нет! Я не хочу!
– А играть хочешь? Ты скучал целый день, с самого утра.
Вдруг он кивнул:
– Но не здесь. Пойдем за юрту.
Якса едва мог идти, падал, хромал, шатался из стороны в сторону. Они едва-едва удерживали его на ногах; Селенэ взялась за колодки (поняла тогда, насколько те тяжелы). Провела его за юрту, на кучу сена около ограды из жердей.
Селенэ заколебалась, но… потянулась к железному шкворню. Некоторое время боролась с ним, пока не зашипела от боли, но вынула шкворень из петель.
– Могке, проверь, не смотрит ли кто.
Мальчик развернулся на пятке, выглянул за шатер, вернулся, поджимая губы. Она же успела развести деревянные рамки, освобождая Яксе руки и шею.
– Потом придется снова это надеть! Когда закончим играть. Не убежишь?
И тогда мальчик вдруг сложил израненные руки, почти лег и поцеловал ее ладонь. Заплакал. Так страшно и жалобно, так тихо, что она не знала, что и делать.
Просто прижала его, гладила по встрепанным волосам, как Могке, когда его пугали ночью стоны рабов, жертвуемых Таальтосу, – или когда ему мерещилось, что гонится за ним свежесрубленная голова раба, прицепленная к Древу Жизни, катится, выкрикивает злые слова. Как она усыпляла его, когда дым из костра ел глаза или выл ветер.
И Якса опустил голову. Сполз по ее груди. Миг – и он уже спал в сене, уткнувшись головой в войлочное одеяльце, что она принесла сюда, чтобы было где играть с Могке.
Селенэ хотела его разбудить, но он не реагировал. Могке ударил его палкой.
– Раб! Мы должны были играть! Не спи! Запрещаю тебе!
– Тише, он сейчас встанет! Беги, – показала она на юрту, – принеси кости и ножик. Я всё разрисую.
Когда он побежал, она встала и подошла к юрте. Палкой, которой он чуть раньше бил Яксу, девочка нарисовала в пыли городки, в том месте, где не было травы.
И когда выпрямилась, взглянула на то место, где спал пленник, – и замерла. Плед, разложенный на сене, был пуст. Якса исчез.
Она тщетно осматривалась, нигде не было его видно! За жердями ограды бродило плотное стадо овец, лениво жуя траву. Куда же подевался этот мальчишка? Может, спрятался среди животных?
Но дальше, за стадом, стояла стража. Она увидела дядю Тормаса, который ехал верхом, разгоняя овец, осматриваясь, что-то ища на земле. Он… он бы увидел беглеца.
Вдруг Тормас поднял взгляд – прямо на Селенэ. Девочка побледнела, чувствуя, что он может обо всем догадаться.
Так где же Якса? Она чувствовала, как у нее сжимается сердце. Отцу это не понравится. Всю вину он припишет ей – и будет прав. Могке тоже свое получит. Будет беда, нагайка, вырванные волосы и даже… Может, ее даже затянут на мужскую половину, как Нианну, и придется страшно стонать, как той, когда на нее лягут…
Она замерла. А позади, в ауле, заиграли рога, забили барабаны!

* * *

В Дедичах Чамбор умер и родился наново.
Сперва было не так уж и страшно. Когда он выезжал из лесу и видел сожженные хаты и плетни села, страх еще не хватал его за сердце. Ведь он помнил, что отец выдержал осаду и отогнал хунгуров. Да и град стоял как всегда – на возвышенности, окруженный палисадом: сперва подгородье слуг, выше – деревянное дворище со сбором.
И вот, когда он посмотрел туда, что-то его словно толкнуло: он дал коню шпор и двинулся по дороге галопом, потому что ворота были распахнуты настежь, а над заостренными кольями не видна крыша.
Он летел! Сколько это длилось – мгновение ока, не больше. Мгновение, что изменило его жизнь. Потому что внутри, за частоколом, не было хат для слуг и невольников. Не было усадьбы – только свежее пепелище с торчащими, будто ребра столемов, обгоревшими балками. Со струйкой дыма, что поднимался в небеса.
Он остановил коня, тяжело дыша и дергая за поводья так, что конь, осажденный резко и до боли, вскинул голову и осел на задние ноги, точно хотел опрокинуться назад, погребя под собой наездника. Чамбор не обратил на это внимания: стоял уже на земле, в грязи, испятнанной брызгами крови, среди камней, кусков дерева и рассыпанного пепла.
Вошел на пепелище, схватился за голову, осматривался безумным взглядом.
– Евна! Мила! Ярант! Отец? Отец! Где вы?! Отзовитесь!
Никто не отвечал. Воины, встав в разбитых, выломанных воротах, осматривались и начали стягивать шишаки и чепцы, глядя на руины.
Так быстро!
Слишком быстро развеялось счастье Чамбора. Ушло словно дым. Как и не было его. Еще полгода, пару лун назад, он бы и не подумал, что именно так выглядит война.
Он ударил кулаком в обугленное бревно. Бил, пока на пальцах не появились кровавые отметины. Пока не почувствовал боль… и ярость. Не так все должно было произойти!
– Проклятый пацан, маленький ублюдок! Сын убийцы! – заорал. – Из-за этого сопляка все случилось. Ох, зачем я поехал в Дружицу? Зачем искал его? Слово дал! Все из-за тебя, отец! Отец! Оте-е-ец! Зачем ты послал меня за Яксой?! Эта твоя честь! Гордость! Безумие все это, просто безумие…
Он ходил, словно обезумев, по кругу и медленно собираясь с духом. Вдруг услышал голос Носача:
– Господин! Вельможный господин! Это к тебе!
Он оборотился к лошадям – и стон вырвался из его груди. В воротах, во внутреннем круге, стоял юноша с длинными спутанными волосами. Хотя за четыре последних дня он постарел в глазах Чамбора на десять лет, все еще выглядел его урожденным братом.
– Ярант! – Юноша бежал, мчался длинными прыжками через пепелище, с протянутыми руками. К брату, с надеждой…
От которой его отгородили два меча, выхваченные из ножен, и выставленные щиты пахолков – продолговатые, в форме сердец.
Он остановился на полушаге, едва не уткнувшись в них; невеселым было бы такое падение. Ничего не понимал, просто не мог понять.
– Ярант! Брат!
Тот был сер лицом, трясся и не спешил пасть в объятия Чамбора.
– Что случилось? Где отец?
– Уж точно не в Наву ушел. Его дух станет блуждать от пепелища к пепелищу, лесами, борами, безднами.
– Что ты говоришь? Зачем все это? Эй, Носач, отойди от брата, не то узнаешь твердость моей руки!
– Я говорю правду. И только правду. Я жалею, Чамбор, что через столько лет ты меня не послушался.
– Что ты плетешь?
– Не спрашивай об отце, не спрашивай о сестрах, брат, но просто подумай, не хочешь ли ты пойти со мной иным путем?
– Каким путем? Где семья?
– Лес вспомнил обо мне, брат. Я сам открыл ему дорогу в усадьбу. Я видел, как закончил старик. Он с детства меня не любил. Видел во мне не сына, но ублюдка Волоста. Воплощение визгуна, которого он убил здесь, в этом урочище. Видел так отчетливо, что в конце концов и я поверил в старых богов. Я вправду их услышал; чувствовал их сильнее, чем его удары по моей спине!
– Что ты сделал?! – разъярился Чамбор. – Ты предал наш рыцарский род! Стал язычником? Ты их убил? Всех?
– Пойдем со мной, брат, в темный бор. Жить под опекой деревьев, ради Яруна, Грома, Карса, Мокоши. Сбрось цепи, которые тебя опутывают, и ступай на волю. Плюнь на иноков, рыцарей, воевод, палатинов; на короля и эти ваши пояса, вежество, глупые обычаи, богурты. Пойдем, станем жить как древние люди: свободные и вольные. Пойдем соединимся с землей и скалой, ничего не станет связывать нас со старым светом.
– Я защищал тебя от отца всю жизнь! А ты истребил наш род! Яра-а-ант! – завыл Чамбор. – Я убью тебя!
– Я только старика убил! Мила и Евна – мои. Будут моими, ждут меня в лесу! Однажды… они поймут!
– Ты с ума сошел?! Хочешь с сестрами жить? Как скот! Как свинья, как последняя мерзость, как похотливый козел из Тауриды?!
– Где были законы и иноки, когда мы оставались детьми бора? И когда шагали с нашими богами и богинями по чистым, незапятнанным лесам старого мира? Пойдем со мной! Отбрось пояс и шпоры!
– Я рыцарь! – крикнул Чамбор. – Ты обезумел! Отказался от Ессы, проклял Праотца! Хватит, перестань! Я обращаюсь к твоей чести, если не к вежеству! Страна в огне, мы должны ехать и остановить хунгуров.
– Их наслали боги, брат. Те, которых вы загнали в дебри, чьи рощи сожгли и вырубили под грады и замки! Они прислали хунгуров, это посланники Грома, чтобы вернуть нам древний мир.
– Они вырежут вас всех, возьмут в рабство!
– Это такие же люди, как и мы! Их можно убедить, чтоб они не обижали староверов. Они хотят свободы. Испробуют ее и станут как мы. Не можем им сопротивляться!
– Ты рехнулся! Я никуда не пойду! Где сестры?! Милостью Праотца, силой Ессы! Говори, признавайся! Или я тебя раздавлю! Никуда не пойду! Это ты безумен! Предал, опозорил род Ливов и заплатишь за это, клянусь своей честью!
– Носач, Семко, – проговорил мертвым голосом Ярант. – Убейте его! Его не убедить!
Мечи поднялись, стражники без слова шагнули вперед.
– Стоять! Слушайте! – загремел Чамбор. – Вы видели от нас только добро. Отчего хотите теперь… меня! Прислужники – господина?
– Мой брат, – глухо произнес Носач. – Он пошел с вами на смерть. Как и двое старших. Вы уже никого не заберете с собой, чтобы по их трупам взойти к славе, проклятый лендийский господинчик.
– Предатели! Слышите? Шельмы и предатели!
Они не стали слушать.
Он же оказался на пепелище один меж двумя мечами и щитами; что хуже, свой щит оставил при коне – был без шишака, в стеганке, а меч на поясе…
Стражники не стали ждать, пока Чамбор его обнажит. Кинулись, пытаясь зайти с обеих сторон, с выставленными под возможный удар щитами, словно любой ценой хотели заслониться от его клинка. Боялись? Не было времени об этом думать.
Чамбор почувствовал тяжесть в груди, испуг, панику. Это не был честный бой. Не мог быть таким. Честные остались за Кругом Гор. На Рябом поле. Под Нижними Вратами. Нашпигованные стрелами, стоптанные копытами лошадей, а духи их выли песнь смерти.
Он и сам едва не выл. Носач задел его левую руку кончиком клинка, но лишь распорол край стеганки. Рука бессильно опала.
А рыцарь отпрыгнул в сторону, на Семка. Ударил мечом в щит, однако в последний миг изменил направление удара, пытаясь связать клинком меч противника.
Сам пнул с размаху правой ногой, и отнюдь не в щит противника. Ударил снизу в его край, чтобы отбросить вверх и в сторону, открыть путь к телу.
Проделал это ловко. Отбил щит, заметил слева открытое место между оружием и защитой. Воткнул туда кончик узкого сварнийского меча – сильно, с размаху. И ощутил мягкое сопротивление, услышал стон, почувствовал, как дрожит враг.
И получил по почкам, сзади. Боль бросила его вперед, ударила. Чамбор кувыркнулся через падающего врага, упал и сам, на остывшие угли, черня руки, плечи, спину.
Перекатился в сторону, не выпуская оружия, словно рукоять была последней вещью, соединявшей его с этим миром. Еще раз и еще, потому что Носач с криком нападал, рубил раз, другой, третий!
После четвертого удара клинок завяз в обугленном бревне. Носач его дернул, и тогда Чамбор вскочил. Не чувствовал крови, одну тянущую боль в пояснице; ноги ныли, слушались, но о-о-очень медленно.
Он двинулся на врага; как видно, толстая шерсть сдержала удар. Он ощущал себя, как если бы получил толстой палицей; сзади, у пояса, не было мокро.
И тогда принялся рубить, крутя мечом, раз за разом.
Боль, вой от усилия. При каждом ударе ему приходилось отскакивать, потому что Носач рубил в ответ, словно обезумев. Ничего не помогло – Чамбор знал его, несколько раз приходилось с ним сражаться и вместе тренироваться.
И, как на тренировке, ударил несколько раз в верхний край щита. Мазнул по ноге. Наконец обманным движением из верхней стойки воткнул острие ему в плечо и бросил на колени.
– Владыко… Есса…
Странно, что тот взывал к Ессе, а не к лесному божку. Ясное дело: как страх тебя берет – идешь к Праотцу. Чамбор добавил по голове, так что треснул наносник шишака. Поднял меч и пригвоздил пахолка к земле. За Дедичи, за род, за Евну и Милу! За… Яранта. Да! Даже за него.
Шел с окровавленным мечом к воротам, пошатываясь. Широкий шаг, мерзкая ухмылка. Ярант трясся, но не бежал. Чамбор схватил его за ворот туники, за отброшенный на спину капюшон и тряхнул горбатым братом словно щенком.
– Ты хотел меня убить…
– Теперь ты меня убиваешь.
– Где Евна? Мила? Где могила отца?!
– Килиана мы сожгли. Не вернется. Не станет нас преследовать; упырь из кровавого господина – всегда самый ярый.
– Где сестры? Да приди ты в себя!
– Я ничего тебе не скажу! – трясся Ярант. – Ничего, брат! Ни слова! Не вытянешь из меня признания, как инок в вашем храме.
– Да ты ошалел! Нет, не верю! Тебя превратили! Кину тебя в огонь!
– Кидай!
Чамбор вскинул меч и сразу опустил. Брат стоял перед ним – трясущийся, серый, испятнанный кровью от воздетого клинка.
– Страх, боль – я привык, – бормотал. – От отца. Всю жизнь. Потому что… куда мне идти? Я не мог быть одним из вас с таким горбом. Лес возьмет таких, как я.
– Язычество принимает только дурней. Дает вам ложную свободу. Она лишь обман, сон. Вы слабы!
– Вся страна восстала, от Санны до Дуны! Не будет Лендии. Не будь дурнем, брат.
– Где сестры?
– Ты никогда их не найдешь.
– Я никогда не перестану искать.
– Пока не найдешь смерть.
– Достойную рыцаря.
– Порвут тебя… в клочья. Деревья и бесы. И навки, и сосуны. Так ты закончишь, брат. Уже скоро.
Чамбор опустил меч. Позади лежал труп Носача. И второй пахолок еще подрагивал на угольях. Не было Дедичей, не было ничего. Не было и брата. Остался лишь он.
И тогда он впервые ударил Яранта. Не острием – плоской стороной клинка. Бил изо всех сил по горбу и кривой спине. Бил так, как всю жизнь бил отец – выбрасывая из себя гнев. Бил, пока брат не метнулся прочь, поскуливая, и не упал на пепелище; потом вскочил и унесся прочь, поквакивая, будто жаба.
Тогда Чамбор пошел к коню, отирая меч травою, сорванной у ворот. Уезжал, сам не зная, что теперь делать. За селом он остановился и оглянулся. Смотрел.
– Якса! – выкрикнул. – Якса! Проклятый щенок! Все из-за тебя! Чтоб ты сдох!
Отдышался минутку.
– Чтоб достали тебя хунгуры!

* * *

С писком костяных свистулек, с клекотом колотушек, с басовитым грохотом боевых барабанов в аул прибыл Тоорул, сын Горана Уст Дуума, победителя Лазаря и Лендии. На белоснежном коне, в золоченом панцире, с лицом, скрытым за заслонкой кожаного шлема. С отрядами стражи – дневной и ночной, с шаманами, людьми двора. А когда он сходил с коня, то опередили его слуги, раскладывающие в том месте, где он должен был принимать почести, шкуры горных волков и золотых лам.
Тоорул шел – высокомерный, спокойный, одинокий. Ступил на меха, взглянул вниз: его ждал весь аул, Булксу стоял, коленопреклоненный, с головой у земли.
– Булксу Онг, хозяин степного клана Секелих, я прибыл к тебе с миром. И спрашиваю: есть ли у тебя, что ты обещал? То, за чем я послал тебя в Лендию как верного пса?!
– Весь аул бьет тебе челом, о великий! – поспешно заговорил хунгур. – Все эти дни мы были как твои верные псы, как лучшие кони, мчались мы как ветер, чтобы выполнить волю великого кагана.
Тоорул оглянулся; из-за лошадей выходили воины, несущие узкий резной кол, покрашенный в белый цвет. Несли его неторопливо, как символ муки Яксы, последнего потомка Дружичей. Рядом подпрыгивали шаманы с колотушками.
– Великий владыка степей. Как ты и приказал, мы истребили весь род. Сложили головы и Венеда, жена Милоша Убийцы, и его брат Пелка. Выбили мы всех рабов, слуг и кровных, сожгли Дружицу и Раставицу в пепел и пустили тот по ветру. Истребили мы жен, а беременным рассекали лона, чтобы не рожали они потомков Милоша.
– Покажи мне их, Булксу. Покажи лица.
Тормас привстал на колени и схватил большой набитый мешок. Расшнуровал. Первой вынул голову Пелки, спокойную, с закрытыми глазами, без крови. Смертельно бледную – как и подобает человеку, который погиб в геройском бою.
Но две следующие головы он вынуть не мог, дергал их, порвал веревку, потом рассек мешок и достал оттуда две сплетшиеся души: Милоша и Венеду. Они не хотели выходить сквозь горловину, поскольку соединились. Голова Дружича в безумии вцепилась зубами в жену, на гладких щеках Венеды виднелись следы укусов. Даже теперь челюсти Милоша крепко сжимались на щеке супруги – так крепко, что Тормас не мог их разделить.
Тоорул призвал кивком шамана, чтобы тот забрал останки. Вопросительно взглянул на Булксу.
– У Милоша был еще сын. Ты его схватил? Я обещал отдать его Таалтосу.
Булксу услышал, как где-то далеко, за кругом, обозначенным тотемами и тамгами его аула, раздался топот копыт. Словно бежит в их сторону огромный невидимый конь.
– Якса в моих руках, о великий. Живой и здоровый. Отдаю его тебе.
– Прекрасно, Булксу. Ты хорошо справился.
Тормас отполз спиной вперед, бросился к юртам. Но… исчез. Не возвращался. Булксу обеспокоился, чуть заметно глянул в сторону, назад; не стоило бояться кагана, поскольку Тоорул смотрел туда же.
Между юртами началась беготня. Воины с копьями носились туда-сюда, кричали, размахивали руками.
Ледяная струйка потекла по спине у Булксу, склоненного перед каганом.
Тормас бежал к ним, задыхающийся и бледный. Подскочил, пал на колени, но заговорил не с каганом, а со своим вождем.
– Булксу! Булксу! Его нет!
– Сбежал? Он же был с детьми!
– Нет его, Каблис хвостом накрыл! Ищем его, великий каган.
– Ты подвел меня, Булксу, – медленно проговорил Тоорул.
– Великий, помилуй! – пробормотал вождь. – Мы сейчас найдем пропажу, перетряхнем весь аул, ведь это не иголка, не пуговица – найдется!
– Поздно, Булксу. Он не станет ждать.
И вдруг это услышали все: яростный топот коня, который мчался галопом по кругу, в полях, между лесом и юртами. Огромный, разгневанный, невидимый жеребец.
– Я обещал ему сегодня жертву, а потому он требует крови. Клятва, принесенная Таальтосу, – нерушима.
– Проклятый лендийский щенок! – завыл будто пес Булксу. – Я найду его, господин, клянусь и молю: еще полдня назад он был у меня в юрте, с путами на шее. Кто-то его выпустил, кто-то меня предал! Позволь мне пойти в погоню!
К колену кагана прикоснулся маленький уродливый человечек. То, что он осмелился это сделать, слишком явно показывало, что его власть – куда больше власти многих из князей. Гантульга! Каган улыбнулся, поднял его, и тогда жестокий старик в теле ребенка зашептал что-то тому на ухо.
– Из Яксы вырастет наш великий противник, я это чувствую. Не тревожься, верный слуга, Каблис смешал тебе карты, злые духи запутали твои шаги. Ничего не случилось, я тебя прощаю.
Булксу пал ниц, дышал судорожно, всхлипывал без слез.
– Но кровь должна пролиться. Потому вместо Яксы мы принесем в жертву твоего сына, Могке. Давайте, взять его!
Вождь степняков вскинул голову, поднялся на колени, потому что показалось ему, что он ослышался. Но нет! Из-за юрт вышли стражники с топорами в руках, ведя его сына… его любимого Могке! Таальтос! Отец-Небо! Как это?!
Кол уже ждал. Ждали палачи, кони в запряжках били копытами.
– Добрый господин! – крикнул в отчаянии Булксу. – Он невиновен. Посадите на кол меня! Прошу, молю! Я за него!
– Жертва должна быть из сына, не из отца, – зашипел Гантульга. – Встань и гляди на наше деяние. Мне жаль тебя!
Булксу вскочил так резко, что стражники, стоящие за каганом, схватились за сабли. Тоорул глянул на него, словно ожидая, бросится ли он на властелина всех степей. Но хунгур только хватался за голову, плакал, стонал, а потом пал и принялся грызть землю.
Грохот копыт усилился, с ним вдруг смешался тонкий детский крик:
– Папа! Папочка! Что вы со мно-о-о-й…
Кони пошли быстрым шагом. Крики сменились воплем. Шаманы бормотали заклинания, клекот колотушек, звук свистулек заглушили на миг ужасный плач – голос детской муки.
А потом, когда все закончилось, поставили кол, разместив Могке высоко над ним. Мальчик сидел на нем, трясся, протягивал ручки, сперва вверх, бессильно, а потом, в последнем отчаянии – к отцу.
– Папочка! Папочка, сними меня, молю-у-у!
Яростный топот копыт усилился, звучал уже как удары грома. Это невидимый конь Таальтоса ворвался в людской круг, так что те перепугались, бросились наутек, кони свиты кагана рвались из рук у слуг.
Звук наполнил воздух и всё вокруг, прошел буквально рядом с ними, к колу.
И вдруг плач ребенка оборвался. На миг. Его голова свесилась набок, глаза закрылись, и только руки все еще тянулись в сторону родителя. Наступила тишина. Только вверху, в весеннем небе, кричал ястреб.
Но это был не конец. Мальчик все еще был жив, двигался, стонал. А его мольба переросла в слова:
– Отец! Оте-е-ец!
– Могке! – хрипел не своим голосом Булксу. – Держись.
– Как зовут моего врага… Из-за кого я страдаю?
– Якса! – завыл хунгур. – Яа-а-акса! Говори это имя!
Тормас поднял взгляд на кагана, неуверенно указал на окровавленный кол.
– Великий каган, позволь… я стрелой добью. У меня соколиный глаз.
– Нет. Пусть исполнится. А он, – взглянул Тоорул на Булксу, – пусть смотрит. Все смотрите! И извлеките из этого урок: только в единстве вокруг кагана будете как единый меч и единый топор в руке бога. Только так мы победим врагов. Учитесь!
Булксу уже не рыдал, не дергался. Полз в сторону кола. Никто ему не препятствовал. Он добрался до столба и набрал в грязную руку немного сыновьей крови. Сунул пальцы в рот и сглотнул.
– Таальтоса, Каблиса и всех духов беру в свидетели! Клянусь Отцом-Небом и Матерью-Землей, что тебя, Якса, я буду преследовать до самой смерти. Моей либо твоей. Так я отплачу тебе, отдам, что должен. На веки вечные, на все времена и эры. Будьте мне свидетелями!
И вдруг сверху разнесся голос умирающего Могке, словно стон в поддержку отца.
– Яа-а-акса… Мой брат… По крови, в багрянце. Я-а-а-акса. Мой…
Замолчал, только шевелил еще губами. Далеко в шатре, под шкурами, тряслась Селенэ. Плакала, скрывая слезы. Ее мать сидела в молчании.
Казалось, ничто не сумеет прервать церемонию, и жизнь из Могке станет уходить по капле и тихо.
Но вдруг веки умирающего открылись, и голова поднялась, словно невидящие глаза искали что-то на горизонте.
И потом он отозвался голосом, который наполнил души всех вокруг. Чужим, совсем не ребенку принадлежащим.
– Я-а-акса… Я буду рядом с тобой.
Тормас ударил лбом в землю у ног кагана. Бледный, трясущийся, показал на лук, а губы его шептали одно лишь:
– Каблис! О-о-о великий каган! Ка-а-аблис пробуждается!
Тоорул медленно кивнул, давая знак.
И тогда поднялись все луки, натянулись тетивы. И засвистели последнюю песню умирающему на колу сыну Булксу.

* * *

Он шел, омываемый дождем; серый, высокий, жилистый мужчина, ведущий мокрого мохнатого вола, что тянул повозку на цельных, окованных железом колесах. Утепленный кафтан, простеганный так густо, что рукава походили на гусениц; глубокий капюшон, вышитый зубчиками, защищавший шею и лежавший на предплечьях, делал путника похожим на одинокую птицу. Человек брел по лужам первого весеннего ливня.
Потом он остановился, словно услышав голос, пробивающийся сквозь монотонный шум дождя. Был осторожен. Разъезженный, разбитый тракт вился краем леса, которым заросло русло Дуны. Мужчина держался этой дороги, поскольку, хоть хунгуры пришли и ушли, разделившись в походе на Старую Гнездицу и Скальницу, чащобы оставались полны взбунтовавшихся селян и невольников. Каждый, кто получше одет, пусть бы даже он бил поклоны Грому, а не Ессе, для них был иноком, господином, рыцарем. А таких били до смерти палицами, резали глотки, рубили руки и ноги, оставляя так на смерть. Вспарывали животы, ища денары и драгоценности. Малых детей приколачивали колышками и столярными гвоздями к земле, младенцев разрывали или разбивали головы об углы домов, под крики, словно удар молнии: «Слава, слава! Слава богам!» Вырезаемый, вырубаемый веками лес возрождался, кидался на поля, уничтожая усадьбы, грады и сборы. Боги, веру в которых выжгли до голой земли иноки и иерархи, снова отрастали от корней. Потому что те были весьма глубоки и густы – как в Старшей, так и в Младшей Лендии.
Но те звуки, что услышал мужчина, не были звуками приближающейся шайки. Он глянул в сторону. Привязал веревку, что шла к колышку, продетому в ноздри вола, к ярму, и двинулся в заросли у тракта. Вошел между молодыми березами, что плакали слезами дождя. Остановился как дикий зверь. Из-под капюшона донесся звук, повторяющийся через равные промежутки времени. Тихий шелест, шум?
Мужчина принюхивался. Втягивал и выпускал воздух, дышал, как пес или волк.
Его движения сделались быстрыми и решительными. Он поднял след. Свернул в колючие заросли молодой черники, что цеплялась за кафтан. Добрался к поваленному вязу, метнулся щучкой, пал на колени, хватая что-то, спрятавшееся в пустоте под стволом. Что-то, бившееся в его руках, было бледным и испуганным.
Выволок это на свет дождевого дня. Раздался писк, плач. Мальчик. Маленький, бедный, окровавленный – было ему шесть, может, семь весен. Незнакомец схватил его за порванную, распадающуюся рубаху, перебросил через руку, словно непослушного щенка. И вернулся к повозке – очень быстро, шагая широко и скованно.
Малец лишь плакал. Бил кулачками в спину, обтянутую стеганым кафтаном.
Мужчина отбросил полотняное, пропитанное жиром рядно, растянутое на палицах, открыл внутренности повозки, наполненной кожаными мешками, бочками. Было тут и маленькое существо, сидевшее спереди – согбенное, помаргивавшее большими синими глазками. Мужчина поставил схваченного мальчишку на доски, положил руки на его плечи. И вдруг мальчик перестал пищать, трястись, сделался неподвижен.
Незнакомец взял с повозки мокрую тряпку и вытер кровь, грязь и землю с бледного личика. Чистил, беря воду из натекших на рядне лужиц – в рядно мерно бил, шелестел дождь.
Потом мужчина поднял мальчика и посадил между мешками, рядом с девочкой. Прикрыл обоих куском бараньей шкуры, накинул сверху рядно, чтобы их не мочил дождь.
– Пойдем, дитя, Господином обретенное, – пробормотал он. – Пойдем со мной и будешь яко дерево, и поставят тебя под текущую воду, и дашь ты плод в свое время…
Вернулся к волу, взялся за веревку и повел телегу вдоль леса: прислушиваясь, не появятся ли в шелесте дождя знаки близящихся хунгуров или язычников.
Девочка погладила и прижала к себе нового товарища по странствию. На повозке им было тепло, в узком пространстве меж мешками с шерстью – те грели словно печки.
– Не бойся, он добрый, – прошептала девочка.

* * *

– Пойдемте, бедняжки, – пробормотал он, протягивая к ним руки и помогая сойти с телеги.
И уже не отпускал ни мальчика, ни девочку. Вел их, тянул сквозь мокрый, залитый дождем лес. Дождь прекратился, но ветки еще орошали струями, каждое неосторожное движение порождало ливень тяжелых капель.
Он шел, как мокрая птица, высоко, словно цапля или журавль на болоте, поднимая ноги. Прошло едва несколько минут, а дети уже тряслись от холода и влаги: ночь была темная, весенняя, полная туманов и испарений.
– Бр-р-р… холодно! – заплакала девочка. – А куда мы? Куда?
– Ш-ш! – прошипел он из-под капюшона. – К людям идем. Вы должны в леса идти, не может быть иначе.
– Нам холодно… Мокро.
– Еще согреетесь, словно при печи. Эх, небожата вы.
Они вошли в густой бор, которого веками не касался топор. Сделалось просторнее, потому что лиственницы поднимались будто колонны, покрытые зеленоватым руном по´росли; мало какие из деревьев внизу выигрывали состязание с великанами. Лишь папоротник и мхи вставали меж камнями и трухлявыми стволами.
– Далеко еще?
– Туда взирайте и не уменьшайте усилий, – сказал он и кивнул вперед.
Дети глянули, куда он указал: далеко между деревьями увидали огни, пригасшие, потому как было мокро, два пятна слабого света, обещающие тепло и отдых. Мужчина тянул прямо в ту сторону, а тучи кислого дыма ползли между стволами.
Кто-то окликнул их издали – двое усатых воинов в шлемах и стеганых кафтанах, с миндалевидными щитами да топорами за поясом. Один опустил копье, второй внимательно смотрел, щурился.
– Тихо, тихо! – пробасил мужчина. – Не шумите. Я – Господин, привел, что надобно.
– Узнаю его! Это тот самый! – крикнул тот, что был повыше.
– Я, я самый. Ведите.
Они подошли приветственно, показали дорогу – провели незнакомца на поляну, где рос огромный древний дуб, будто отец всех деревьев в лесу. Снизу широкий, вверху расходящийся; некоторые его ветви, тронутые уже старостью, опадали, опускались почти к самой земле, словно обрубки покалеченных членов.
Послышался хор голосов, звук флейт, стук колотушек, дикая музыка леса и деревьев. У корней дуба пылали огни; трещали, шипели мокрые колоды и ветви.
А вокруг кружил, крутился большой хоровод. Молодые и старые, женщины и юноши, воины и обычные селяне. В сорочках, плащах, платьях и юбках. Украшенные зеленой лозой, гибкими ветками, в коронах из листьев. Им играли, пели, призывали на танец скоморохи – в деревянных масках оленей, волков и кабанов; в капюшонах с узором из звериных голов, звериных кожах и шкурах.
– Темно нынче, страшно, друг, – кричали. – Станем мы в обряде в круг!
– Темно нынче, страшно, друг! – повторил волхв в короне из дубовых листьев, с посохом из корня, на конце которого словно живая вилась фигура лесного беса. – Острый глаз и чуткий слух – поспешим скорее в круг! С тихим пеньем, смелым криком смотрим в мир мы смелым оком! О дети! Дети Волоста! Нет господина! Нет сбора!
Меж теми собравшимися, кто не танцевал, выходили поодиночке люди или целые семьи. Ставили на корнях дуба глиняные миски с кутьей, кашей и медом, калачи и лепешки. Кувшины пива и кваса.
– Вы свободны, дети леса! – голос волхва звучал как пение. – Вы были в неволе! Вы были подданными иноков и князей, как рабы и смерды. Как звери, наши братья!
– Господин нас мучил! – плыла песня. – Хозяин нас гнал! Батогом на пашню звал!
– Нет господ, нет иноков, нет короля, палатина! – кричал волхв. – Отбросьте то, что вас подавляло, станьте свободными! Присоединяйтесь к нам!
– Серые и злые бесы, выбегайте, гей, из леса! – приговаривал круг. – Выбегайте вы из бора и бегите, гей, во дворы! Хватать инока в постели, Волост пусть его веселит! Рвите господина в клочья! Бросьте к корням дуба ночью…
– Мирун! – загремел волхв. – Ты был в неволе господ, фальшивых Единоверцев. Служил им как пес за миску еды и как пса держали тебя на цепи. Нынче же служи Волосту как свободный человек.
– Я свободен! – орал названный, прислужник из усадьбы. Одним движением сорвал с плеч сюркотту с Радаганом и бросил ее в пламя. – Свободен! Я иду к вам!
Волхв подступил к нему, черканул по лбу и щекам посохом, который оставил на теле темные, словно кровь, пятна.
– Я свободна! Хозяева, ступайте в пламя! – кричала девка, с размаху бросая в пламя кудель и платок.
– Свободный! Свободный! – стонал низкий, сгорбленный мужичина с кривыми руками. Движением трясущейся ладони бросил в пламя резную палицу с обозначенными на ней его долгами.
А потом так оно и пошло. В пламя летели браслеты невольников, веретёна, плащи, знаки усадебных слуг, пастушьи посохи. Кто отбрасывал их – отходил от огня как свободный и включался в хоровод, танцевал, кричал, орал до потери голоса и дыхания. Так, чтобы услышал его лес.
Боги восстали. Едва мужчина приблизился к дубу, детьми занялись женки, украшенные зелеными листьями. Подвели мальчика и девочку к огню и принялись расчесывать им волосы гребнем, надевать на шею венцы из дикого хмеля и цветов; поглаживать по щекам и рукам, прижимать и обнимать. Озябшие напуганные дети льнули к взрослым, прижимались, ошеломленные и удивленные.
А странник схватил волхва за рукав одежд.
– Помни, ты мне кое-что должен. Зерна – мои!
– Будет, как мы договаривались.
Быстро, почти бегом, детей повели к дубу. А они спотыкались, покачивались, измученные и озябшие. Протягивали руки к людям, но те тянули их дальше на поляну.
– Отче наш! – запел волхв. – Брате, сыне, любовник, создатель, Волост, владеющий лесом, где родился человек. Тот, кто дает нам плоды наши. Тот, кто одаряет нас любовью. Тот, кто делает нас свободными и равными, прими нашу жертву. Пусть на крови прокля´тых взрастет твой идол, чтобы мы его почитали и слушались. Об одном просим: сделай так, чтоб не вернулись господа и иноки. Чтобы лес, поля и луга, как и ранее, так и вовеки веков, приносили вместе нам плоды свои.
– Выслушай нас! – повторяли скоморохи. – Прими в лоно!
– Прими! – подхватила толпа.
Детей провели под дуб. Вдруг у ног их открылась яма, схожая с бездной, глубокая, обнажающая корни дерева – одни серые и тонкие, другие набухшие, загрубевшие, словно напитались они лучшими солями и водами в глубинах земли. И спутанные, словно клубок серых змей.
Мальчик с любопытством заглянул в яму и содрогнулся. Девочка схватила и обняла волхва за ногу, будто искала опоры и укрытия. Не могла сделать хуже, поскольку мужчина обнял ее, поднял, прижал и поцеловал.
– Ступай, девица, к Волосту. Ступай к корням, пусть вырастут для нас защитные дерева! Пусть станут нашим укрытием и приютом. Ступай!
Поставил ее, ничего не понимающую, на землю, на край ямы.
И тогда один из селян размахнулся – широко и жестоко.
Раз!
Опустил сверху дубинку на головку девочки. Раздробил ту одним ударом словно скорлупу; жертва упала без стона, рухнула в яму, полетела меж корней, испятнав их толстые переплетения свежей кровью.
Мальчик дернулся. Не было у него и шанса. Три пары рук придержали его на месте. Он открыл рот, вскрикнул и…
Окованная, истыканная кремнями березовая палица упала на его голову. Мальчишку подняли, окровавленного; еще дрожащего, трясущегося, бросили в яму, на корни. Миг-другой он бился там, дергал ножками, пока не стал недвижим. И тогда шевельнулись толстые сплетения, как змеи передвинулись ближе, медленно оплели оба изуродованных тела, выпивая из них дающую жизнь кровь.
Толпа выла, кричала, обезумев. Женки срывали с плеч длинные сорочки, платки, бросались, полуголые, в объятия мужчин. Прыгали им на руки, оплетали худыми голыми ногами, как на постели.
А человек в капюшоне пододвинулся к волхву, дернул его за плечо.
– Зерно! Не забыл ли ты, человече?
– Нет!
По знаку волхва кто-то впрыгнул в яму, держась подальше от окровавленных, подрагивающих тел. Склонился, отбрасывая настырные корни, которые пытались оплестись вокруг его ног, сунул руки в мокрую глину и грязь. Искал…
Наконец нашел, выскочил, вытянутый под мышки другими, а в руках держал грязный кусок корня, округлый, словно плод, напоминающий фигурку человека – или, может, статуи.
– Вот, Господин. Ступай, прокля´тый. Приведи нам еще больше благородных.
– Дай зерно. Дай его сейчас же! – бормотал нетерпеливо человек в капюшоне. – Пусть же разнесу его по лесам и пепелищам. По борам и полянам. Да-а-ай!
Принял зерно в обе руки, словно драгоценность: большое и теплое. Живое, поскольку вдруг сей бесформенный плод дерева будто слегка шевельнул наростами, что вызывали мысли о ручках и ножках. Мужчина держал его, взвешивал в руке, а потом сунул в полотняную торбу, перебросил ту через плечо.
– Я вернусь, свободные! Помните! Я вернусь скоро, а вы… танцуйте, пока есть у вас на то воля.
Они танцевали и веселились, не обращая на него внимания.
Он ушел – тихо, как большая вспугнутая птица. Не слышно было и шороха крыльев.

Глава 3
Господин

Чамбор не знал, где искать Евну и Милу. Сперва пытался идти по следам Яранта, но потерял их сразу за селом. Край был объят огнем и хаосом, невольники и слуги, подданные и дворовые превращали старые занятия и униженную услужливость во гнев. Где могли, нападали на усадьбы и грады, били и убивали, жгли сборы и рубили святые сады, пускали красного петуха в собственные села и око´лы. И всюду вместо знаков Ессы вставали идолы старых богов – Грома, Яруна, Карса, Мокоши. Они росли, поливаемые благородной кровью властительных господ, а деревья порождали в земле их семена гнева.
Народ Старшей Лендии разделился на два лагеря. Одни убегали в леса, другие – если повезло – в те грады и замки, которые оставались целы, пощажены хунгурами, в засеки и око´лы, укрепленные дворища и сборы, куда не дотягивалась мстительная рука язычников.
Те же нынче стали свободными… Все дани, десятины на сборы, перевозное, дымное, стражное, оратайное, поголовное, все долги свои – все это они оплатили кровью, пилили господ в двух корытах, разбивали им головы дубинами, рубили топорами на трупах женок и детей.
Вот только где во всем этом были Мила и Евна?! Почему он не остановил Яранта и не заставил его говорить? Сейчас он пытал бы брата без зазрения совести.
Он крался с краю полей и лесов, боясь въехать меж деревьями, потому что из глубины боров доносились странные голоса. От града до усадьбы, от городка до башни. От временных лагерей до укрепленных сел. Спрашивал, искал, осматривался. И не находил ничего. Никто не знал, не слышал ни об одном знакомом ему слуге или стражнике. Ничего, будто камень в воду.
Позже, через много дней, сделалось спокойнее. Сперва пришли в себя свободные, независимые кметы, которые схватились за топоры и копья, ярые на королевские налоги и порядки. А когда не стало иноков и рыцарей, языческие Доли оставили их пред лицом гнева невольников. Это у свободных были волы, кони, лучшие дома, стада скотины и свиней, выпасаемых в лесных дубравах. Это на свободных пал теперь гнев, когда стало нечего жрать, люди болели, а лес вовсе не был милостив, не давал мяса и еды. Боги леса не благословляли полей и пастбищ. Поэтому свободные снова брались за оружие, соединялись в группы, но теперь переходили под опеку господ, володарей и рыцарей, чтобы вместе громить язычников.
На восьмой день странствий Чамбор понял, что гонится за тенью. Было непонятно, живы ли сестры вообще.
Он как раз ехал сквозь разрушенное село, от которого остался лишь сбор – из толстых бревен, без окон, с остроконечной крышей и низким входом через пристроенные с востока сени. Двери его были вырублены, сад сожжен – от яблонь остался лишь пепел.
Чамбор сам не знал, отчего он спрыгнул с седла, привязал коня за поводья к бревну, что осталось от поваленных ворот, а затем вошел внутрь. Ожидал увидеть кровь и кучи тел, но внутри было мрачно, душно и тихо. Знак Копья, кажется, был уничтожен давно, потому что вместо него торчал деревянный, грубо кроенный идол из липового дерева, изображавший кабана или медведя – без головы, но с вырезанными в древесине, высверленными глазками, что неподвижно глядели на Чамбора. Идола неумело раскрасили красным и черным. У его ног стояли миски и кувшины с зерном, кашей, медом, чернел круг жертвенного кострища; к счастью, тут не было кровавых жертв.
– Волост, – проговорил Чамбор тихо и бессильно. – Ты забрал мой род, отца, сестер и соблазнил брата. Прокля´тый лесной бес, чтоб ты не выходил из бездны.
И тогда схватился за меч. С размаху ударил слева направо, наотмашь, сверху вниз, в хребет, по боку. Клинок рубил мягкое дерево, оставляя следы будто шрамы, из которых тотчас потекла черная кровь. Кровь?
Он услышал крик: низкий, глубокий, короткий. Как удар боли. И голос:
– Якса-а-а-а. Спеши за ни-и-и-им.
Кто это сказал? Он сам?
И тогда в дверях вскипело. Внутрь ворвались трое, за ними – еще, всё больше, целая толпа. Он увидел бородатые лица, вертикально перечеркнутые наносниками шлемов, кожаные панцири, миндалевидные и круглые щиты, короткие копья и топоры. Серые свитки и плащи, наброшенные на плечи. Вместе с приходом людей навалилась вонь жира и дегтя.
– Ты пришел, господинчик, – отозвался первый – заросший, в скандинском шлеме, что закрывал глаза, с бородой, заплетенной в косички. – Теперь ты наш.
– У меня для вас ничего нет, – сказал Чамбор, а сердце его колотилось будто молот.
«Столько людей, – гудело под черепом. – Столько людей. Не справлюсь… Сам? Как?»
– Просто дайте мне пройти, больше я сюда не вернусь.
– Ты обесчестил Его! – крикнул другой, светловолосый, без шлема и шапки. – Вон, глядите! Ранил Его в бок! Поднял злое железо на господина леса и свободы! На нас!
Первый покачал головой.
– Бей Волосту челом, если ты с нами! Принеси ему клятву, дай пищу. Проси о прощении!
– Проси! Проси, если хочешь жить. А мы тебя выпустим!
Чамбор глядел на них. Все вооружены, некоторые с мечами – наверняка разжились в усадьбах. Тот, молодой, светловолосый, был их волхвом; нахальный, быстрый на язык. Остальные еще не дышали гневом. Были слегка разгорячены, ибо солнце давило на головы.
Что делать, что предпринять, Есса… сестры… Якса.
Он обернулся к идолу, воткнул меч в землю, склонился, почти припал на правое колено, не выпуская меч из ладони.
– Прими, Волост, мои извинения, узнай мою печаль и раскаяние. Прости.
– Мало! Мало! – кричал кто-то.
– Накорми, – проговорил тот, что был в скандинском шлеме. – Дай жертву. Не жалей, и тогда мы пожалеем тебя.
Чамбор оглянулся, посмотрел на них, считая; прекратил прежде, чем дошел до двенадцати. Закусил губу.
Потянулся к поясу, отвязал кошель, взвесил последние денары и скойцы, что у него оставались. Эх, что там…
Бросил кошель в миску перед идолом. Развернулся; увидел, что некоторые из людей опускают топоры, прикрывают глаза, делаются не такими внимательными.
– Кровь! – крикнул молодой волхв; его лицо было словно у девицы, без щетины, покрыто легким пушком, но мокрое от пота. – Волост хочет крови!
Первый, бородатый, приобнял волхва как девку или жену. Прижал коротко, а юноша улыбнулся, отерся щекой о плечо приятеля – может, не только приятеля. Мерзкие мужеложцы… Извращение. Чамбор почувствовал, как его подташнивает.
– Пролей кровь или… – улыбнулся волхв.
– …или мы прольем твою, – добавил его полюбовник. – Кровь за кровь. Сделай это и ступай прочь! Нынче плохой день для смерти. Нынче смерть постится.
Рыцарь развернулся боком, надрезал хребет левой руки мечом. Подождал, пока натечет кровь, собрал ее и стряхнул на идола, его шею и спину, окропил ту свежими каплями.
И развернулся.
– Ваш бог получил выкуп. Я заплатил собственной кровью. Выпускайте.
– Ты выйдешь. – Бородатый прикрыл глаза. – Но без меча. Дай его мне.
И все зашумели, двинулись к Чамбору.
Тот прищурился, глаза превратились в щелки.
И вдруг – ударил; жестко, как согнутое и резко отпущенное плечо длинного лука. Словно кованая сталь.
Прыгнул к бородачу, выхватывая меч и заслоняясь сбоку щитом. Не хотел убивать, намеревался пробиться к двери, вырваться на простор, под солнце, где нашлось бы место даже на пару минут жизни.
Не выпустили его. С лязгом сбили клинок в сторону и окружили, словно волка. Он почувствовал удар в шишак, сильный толчок сзади, в стеганку, под лопатку, ощутил глухие тычки топоров в щит.
Сильный удар бросил его на колени, железо на голове выдержало, но удар бросил его на пол. Он хотел встать, но его били с размаху – раз, другой, третий… Уже не мог вскинуть руки.
Чамбор вскрикнул и упал. Растянулся на глинобитном полу, на животе, терпеливо подставляя под удары спину. Рычал, хотел развернуться, заслониться щитом от новых ударов. Не сумел – отовсюду прыгали на него волчьи фигуры в шкурах и кожанках, дышали и ревели, яростно поднимали топоры, палицы и дубины. Рубили и лупили без остановки…

* * *

Он оставил веревку, привязанную к кольцу в носу вола, на ярме и нырнул в колючие кусты черники. Ворвался в лес, что просыхал после последних дождей – теплый, вечерний, наполненный запахами мокрой коры и мха.
– Быстрее! Быстрее! – бормотал сам себе на ходу, на бегу, в движении. Пробирался между деревьями, под ветками вековых дубов, под плащом спутанного, подросшего уже молодого ельника, обходя заросли папоротника. Бежал! Ловкий и гибкий как зверь, большой кот, а не человек. Чувствовал, что он близко, ощущал угрозу: собирающуюся, усиливающуюся, нарастающую, все более злую…
Шел по следам крови на лесной подстилке, на мхах. Кто-то другой не высмотрел бы ее и внимательным взглядом, но он чувствовал, шел по ним, как недавно проложенным трактом. Все ближе к цели.
Выскочил на полянку почти в последний момент. Вынырнул из-за молодых дубков, пронесся меж ветками, словно дух. Прямо перед собой видел маленького мальчика, окровавленного, в лохмотьях; его босые ножки выглядели одной большой раной; ребенок был перемазан в грязи, весь в порезах и ушибах. На шее – синяя опухоль, словно он сидел в дыбах или колодках. Но кто надел бы железо на такого малого ребенка, рискуя гневом инока и нарушая законы Ессы?! Только хунгуры либо сварны.
Время убегало, рвалось, кончалось вместе с жизнью парня. По другую сторону поляны, напротив мальчика, стояла большая черная фигура, как тень из кошмарного сна. Хуже стрыгона, потому что из крови и кости, с большой треугольной головой и пастью, полной кривых зубов.
Скальный волк. Худой, старый, покрытый мозаикой шрамов. Одинокий. Слишком слабый, чтобы завалить тура, оленя-рогача, лося или другого волка. Слишком большой для взрослого человека – а тут малый ребенок…
Незнакомец проскочил перед мальчишкой, встал между ним и волком, заслонил собственным телом.
– Иди! – прошипел. – Давай, подходи! Спроси себя – храбр ли ты… А я щедро объясню тебе мою волю…
Волк дернулся, но глаза его были спокойны как две луны, желтые, не серебряные. Ощущал злость, обнажал клыки, дергался вправо-влево, вперед-назад. Смотрел на незнакомца и деревянную маску, что выглядывала из-под капюшона, ту, что закрывала лицо, на его худые руки.
– Подходи же…
Волк и правда пошел: с пеной у пасти, злой; переломил себя, прыгнул! Его челюсти раскрылись, кривые зубы целились в серого незнакомца будто клинки. Тело, выброшенное мощными лапами, летело, парило в воздухе, казалось, бесконечно. Целую вечность.
Клыки сомкнулись с убийственным звуком, дернули тело человека словно тряпку, обноски, тряхнули его и…
Пронзительный жуткий вой понесся по лесу, как жалоба призрака, полетел в вечернее небо, разнося на мили вокруг ужас и трепет. Из-за этого воя у сельских псов вставала на загривках шерсть; они утихали, вслушиваясь, сбивались в кучу или молчали, а люди чертили на лбу знак Ессы или просили о защите старых богов.
Скальный волк, одинокий как всегда, убегал в глубь чащи. Из его пасти валил дым. А незнакомец в сером плаще, чуть порванном теперь на груди, склонился над ребенком.
– Ступай, дитя, под опеку Господина, – пробормотал. – Я тебя заберу туда, где нас ждут. Только слушайся меня, а не кривись. Как тебя звать-то?
Парень открыл рот, но не ответил. Не мог произнести ни слова, хотя язык его был цел, а на губах и щеках не было ран. Серый странник взял его на руки и держал в объятиях, твердого, словно деревянный божок. Ожидал страха, плача, испуга, но малец оставался неподвижен и равнодушен; волк и незнакомец были ему неинтересны как пустое место.
Господин развернулся и двинулся к повозке, неся добычу: медленно, сосредоточенно, с опущенной головой. Порой останавливался и поглядывал на ребенка из-под деревянной маски, словно что-то ему не нравилось.

* * *

Буря ударов и тумаков, которая должна была превратить его в бесформенный мешок костей, брошенных в жертву Волосту, оказалась легким дождиком. Толпа в беге прокатилась по нему; он почувствовал еще один-другой тычок, смягченные стеганкой, а потом донесся хор воплей и стонов, лязг железа. Его снова топтали, неистовствуя – какая-то тяжесть придавила ноги, но это не было оружие: просто кто-то свалился на Чамбора, трясясь и брызгая кровью.
Потом его подхватили под руки, выдернули из клубка тел.
Он оказался в руках воинов в панцирях, кожаных доспехах и со щитами со знаком трех черных голов, поставленных столбом. Поскольку знак этот повторялся на нескольких баклерах, Чамбор подумал, что он в руках стражи сильного хозяина имения или дружинников какого-то жупана либо кастеляна. Принимая же во внимание тот факт, что внутри сруба лежало несколько трупов со свежими ранами, похоже, это были его спасители. Возможно – спасители… В эти дни ни в чем нельзя быть уверенным.
Ему пощупали пульс на шее и подняли голову так, что он застонал.
– Благородный, – проворчал один из них: низкий, коренастый, с кривой левой рукой. – Пояс и шпоры. Он не из этих.
– Вы благороднорожденный?
Он кивнул, потому что воздуха в груди не осталось: когда пытался говорить, вырывался только хрип.
– Наружу его!
Чамбора выволокли из бывшего сбора – нынче залитого кровью, измененного храма Волоста. Краем глаза он заметил, что незнакомцы язычников резали, а идола не трогали.
Его поставили пред лицом высокого старого мужа с изрезанным шрамами и морщинами лицом. У того были черные будто ночь волосы – слегка поседевшие, высоко подбритые на висках и подвязанные кожаным ремешком; длинная борода опускалась на грудь, кудрявая и густая, скандинские татуировки синели на щеке.
– Живой? – Его глаза были уставшими и пустыми. – Как звать?
– Чамбор, – прохрипел он. – Из Ливов. Спасибо… во имя Ессы.
– Повезло, что мы оказались близко, ближе, чем этот твой единый бог.
– Вы тоже язычники?
– Мы люди палатина Драгомира. А ты, полагаю, знаешь, – он дернул головой, словно что-то вспомнив, – что наш господин принес клятву кагану под Скальницей. Принял власть хунгуров.
– Это позор! Позор на века!
– Гром! Отпустите его.
Воины перестали поддерживать Чамбора, а тот, побитый, почувствовал вдруг, что не устоит сам. Правая нога, раненая, ослабленная, дрожала и подламывалась под ним.
– Хочешь с ними сражаться – на здоровье, – говорил чернобородый. – Для меня жизнь моих людей и подданных имеет большее значение, чем какие-то там честь и достоинство. Старшая Лендия уцелеет. Благодаря предательству или нет – но уцелеет.
– Захваченная хунгурами?! И вы с этим согласились?
– А мы должны были помереть, как те дураки на Рябом поле?
– Следи за словами, ты-ы… незнакомец. Я там был.
– И что? Разбил орду? Схватил кагана за бороду? – человек говорил, прикрыв глаза, уставшим голосом. – Как я вижу, ты просто сбежал, нет? Ну, скажи прямо.
– Убежал. Как и остальные. Ищу сестер. Мила и Евна из Дедичей, высокие, гордые, светло…
– Твое счастье, что тебе есть кого искать. Я – нашел. Останки сожженных в сборе, в Ленкавице. Даже не смог узнать, какие – сына, а какие – дочерей.
– Мстишь?
– Палатин приказал задушить бунт. Иначе Лендия зарастет лесом, как века назад. Не останется ни единого села, града или замка от Дуны до Винеты и Скандинского моря.
– Я ищу еще и мальчугана. Маленький, шесть весен, зовут его…
– Присоединяйся к нам, – проворчал низкий, старый щербатый дружинник в шлеме, из-под которого торчал грязный чепец; завязки его свисали ниже щек. – Легче найдешь.
Чамбор дергался, но не мог подняться: нога не слушалась. Поэтому он пополз через грязь к трупу, рядом с которым лежал обломок копья. Ухватил тот двумя руками, воткнул в землю, застонал, подтягивая себя вверх.
– И как мне вам доверять? Вы ведь не уничтожили идола в сборе.
– Новый бог уходит, – сказал чернобородый. – Он был слаб и соткан из слов, я же предпочитаю верить в старых, в тех, что из дерева, корня, железа. Где искать укрытия от нагайки хунгура, как не в лесу? Ты мало что видел, молодой господин. И еще меньше разумности носишь под черепом, если пережил Рябое поле и не взялся после этого за ум.
– Куда вы идете?
– В Шреняву, где язычники обложили город. Соединимся с Суликом и Окшей.
– Поеду с вами, только…
– Я командую.
– Я буду послушен, только не давайте другого повода.
– Не дадим. Да и зачем? Мало нас осталось в мире, милсдарь Чамбор.
– А вас как звать?
– Гунаром из Любчи. Перевяжите его и приготовьте коня.

* * *

Место, куда он привел мальчишку, было на холме, у соединения двух потоков, омытое шумом воды, струившейся по камням, где из-под огромных валунов вытекал верткий ручей кристально чистой воды.
Вокруг кипела работа: хотя наступил вечер, село собралось, чтобы отстроить капище при свете факелов. Одни копали мотыгами и лопатами, другие выносили землю, третьи укладывали в рвах валуны, забивая щели глиной и засыпая песком. Прочие отесывали топорами дубовые бревна на частокол, а дальше, за потоком, резали железными пилами колоды, взгроможденные на большие ко´злы: с шумом и хриплым звуком металла, что ходит по дереву. Двое людей внизу тянули за ручку пилу на себя, а третий, стоя на стволе, поднимал пилу вверх. Вокруг разносился запах свежего дерева.
Волхв и его язычники ждали на пригорке. В серых и бурых одеждах, кафтанах и свитках, украшенных свежими зелеными кленовыми и дубовыми листьями да сплетенными ветками, что обвивали головы как венцы, что свисали с плеч, шеи, поясов. Господин вел мальчика как добрый пастырь: успел умыть его и перевязать, переодел в рубаху, с красным узором по краю и небольшим разрезом под шеей. Положил ему руку на плечо, придержал желтыми, высушенными словно когти пальцами.
– Слава богам! – крикнул волхв в кафтане и остроконечном колпаке, поднимая правую руку.
– Господское дитя вам веду, – прохрипел Господин. – Из глубокой пущи. Коего вы жаждали давно и яро.
– Слава и поклон тебе, Господин.
Они остановились один напротив другого – мужчина в плаще, скрывающий лицо под деревянной маской с отверстиями для глаз, и они – празднично наряженные: переплетение веток защищало их словно щит, отгораживало от мира людей… и от их чувств.
У стоп волхва, там, где сходились камни, образующие фундамент капища, где должен был встать порог и вход, выкопали две ямы. Когда мальчонка, приведенный Господином, опустил голову, заметил в одной сложенные друг подле друга, словно большие головы, глиняные корчаги с крышками. Огромные – он поместился бы в них целиком – закопанные в землю, покрытые темными пятнами высохшей крови.
Вторую яму он не видел, та была слишком далеко справа, закрытая отрастающей зеленой травой. Он услышал шелест, глухой удар – словно там что-то шевельнулось или перевернулось. Мальчик замер, прислушиваясь к этим звукам, более заинтересованный, чем испуганный, и тогда волхв взял его за руку.
– Услышь нас и взгляни на наши души, о древний Волост! – заговорил напевно. – Добрый господин наш из дубравы, не приведи к нам волков и бесов, пощади наши поля и хаты. Бей в господ как в скальных волков, а в иноков – как в скотину!
– Кто как зверь в пуще рыщет, как нетопырь в ночи свищет, как упырь во гробе стучит, – заговорили за ним несколько скоморохов, – тот для мира пусть замолчит.
– Не будешь ты ни потерянным, ни изгнанным, Волост! – продолжал волхв. – Тут встает твое капище. Приди, освяти нас сиянием и дай силу, дабы мы голой рукою крушили дерево тебе во славу. Дабы лес твой нас принял и к себе привлек. А вы начинайте, ради доброго предсказания, дабы дело наше выстояло века, пока не исчезнут сборы и Единоверцы.
И вдруг двое мужиков неторопливо, аккуратно, но решительно схватили мальчика за ручки и понесли через травы, ко второй яме. Склонились, опуская его в дыру, а когда отпустили, он с глухим шумом опал ниже. Не издал ни звука.
Толпа уже подходила, подбегала к краю; народец склонял кудрявые, с вплетенной листвой головы; внимательные, чуткие глаза следили за тем, что происходило под ногами.
Среди тех глаз были и две дыры в маске Господина. Он не бежал, не спешил, шагал неторопливо и достойно, сухой и высокий, будто призрак.
И смотрел, куда таращились все, сжимая зубы, стискивая кулаки; кое-кто из женок прикрывал глаза. Другие тряслись, хватались за сердце и кафтаны, отворачивались, будто раздумали и не желали быть свидетелями происходящего в яме.
Господин увидел маленького, перемазанного грязью паренька и стоящую напротив него тень, скорее неровную форму: получеловека-полузверя, склоненного, кудлатого и выгнутого, с жуткой мордой и диким взглядом. Как воспитанник волков, подлая шутка Волоста, сына леса и женщины, как сброшенный плод или дитя-неожиданность – отнесенные под опеку деревьев.
Создание завыло и прыгнуло к мальцу. Тот не кричал: открыл рот, шевельнул губами, но голоса не подал, словно ему не хватало дыхания; словно не мог найти слов в маленькой аккуратной головке, чтобы описать виденное.
А бес уже кружил, прыгал – как скальный волк прошлым вечером: то влево, то вправо; рычал наполовину по-звериному, наполовину по-человечьи.
Толпа поддерживала его все более громкими криками, будто пробуждая в нем дикость, ярость. Проклятия, вопли и крики в один миг пали на голову маленького бедного мальчика, словно люди хотели обрушить на него все темные желания своей души, вину за мор скота; за молнию, бьющую в крышу хаты; за сожженные стога, нашествие мышей, болезнь ребенка, заразу, голод, дождливую весну; за наводнение, засуху – за все, чего они не понимали и не могли объяснить ничем другим, кроме как волей богов.
Господин глядел на это, сухой и высокомерный, точно позабытый бог. Маленький одинокий мальчик в яме напротив беса. Бичуемый ненавистью толпы сзади, а спереди – подставленный под клыки и когти.
Бес уже шел, бежал, двигался к нему вприпрыжку. Кинулся с вытянутыми руками, которые лишь отчасти напоминали человеческие. Распрямляясь, сделался словно больше, нависая над ребенком.
Прыгнул, чтобы нанести первый удар, зацепить жертву, рассечь той лицо, грудь, может, зацепить по рукам, пролить первую кровь и насытиться ею, почувствовать ее запах, а потом вгрызться глубже, разорвать наконец…
Еще миг, бес начнет свой танец! Господин смотрит на это внимательным глазом, толпа язычников воет…
Клыки рвут рубаху на ручке мальчика, безуспешно поднятую, чтоб закрыться от бестии; катятся рубиновые капли жизни. Рот раскрывается в безгласном крике.
И вдруг в яму словно молния ударила. Бес отпрыгнул. Теперь уже завыл он – глухо, постанывая от боли. Отступил в страхе, трясясь, с вытаращенными глазами.
Сказал, даже скорее крикнул, прорычал едва понятным, получеловеческим голосом:
– Я-а-а-акса. Не бу-у-удешь мой. Он ждет тебя. Он…
– Якса, – прошипел Господин. – Ты зовешься Яксой. Вот и познакомились.
И вдруг двинулся, раскидывая в стороны холопов и свободных, быстро, ловко, словно продирался сквозь лес. Двинулся к яме, к мальчику. Один шаг, второй, третий.
Спрыгнул рядом с ребенком, схватил за руку, заслонил собственным телом.
– В жертву его! Отдайте его Волосту! – гремели крики.
В руках толпы появились сперва палицы и камни, затем и копья, длинные изогнутые луки.
– Господин, отступись! – загремел волхв. – Отдай нам этого ребенка, которого ты привел. Он принадлежит Волосту.
Худой мужчина заслонил Яксу, обернул его полой плаща, поднял скрытое маской лицо к людям.
– Он не ваш! Не беса! Не Волоста! Уходите в мире, оставьте члены его, и тело, и дух.
– Отступись! Не прерывай обряд!
Господин все еще крутил сухой головой под капюшоном. Стоял над маленьким Яксой, как большая серая птица.
– Он не ваш.
– Ты тоже не наш!
И тогда, словно лопнула натянутая струна безумия, полетели камни, ткнулись в его сторону наконечники копий и стрел, заскрипели тетивы.
Но не обрушили смертельный дождь. За спиной озверевшей человеческой стаи возник приглушенный рык, перерастающий в лязг железа, звон клинков, наконечников копий. Вместе с ним из полумрака вырвалась группка воинов, пахолков, стрелков и рыцарей со щитами, украшенными гербовыми знаками. Как волна, они поглотили язычников, рубя, коля и заставляя обратиться в бегство.
– Мора! Мора-а-а-а! – кричали нападавшие. Били щитами в тела противников, валя их, отталкивая, не давая ни минуты передышки. Толпа распалась, разбежалась; больше скрылось, чем пало, а по телам, окровавленным трупам, втаптывая в землю мечущихся раненых, прошли люди с оружием и под гербом палатина на щитах, разогнали врагов на четыре ветра.
Гунар из Любчи добрался до ямы, заглянул вниз, где дергался, прыгал лесной бес, слегка напоминавший человека: в пене, с красными глазами. Но паренька и его опекуна уже не было.

* * *

Господин бежал, несся по лесу будто волк, лавируя меж стволами, с легкостью перепрыгивая через стволы и ямы, кусты и распадающиеся колоды, где светились гнилушки. В руках держал мальчика, но легко не было. Потому что теперь ребенок рвался, крутил головой – только бы подальше от похитителя, и даже бил кулачками в его грудь.
Мужчина убегал, гнал, достигнув уже соснового редкого леса между высокими ровными стволами.
И вдруг он упал. Справа из-за деревьев выпрыгнула большая тень: с шумом, со звуками бьющих в землю копыт его настиг всадник в истрепанной стеганке и со щитом, на котором красовалась Лива. Всадник был в шлеме с прямым наносником.
Рубанул косо, из-за головы, так, что воздух завыл под клинком. Длинный узкий сварнийский меч должен был перерубить спрятанную под капюшоном голову и правое плечо Господина. Должен был и сделал – есть разница. Беглец вытянул в сторону правую руку, сбил клинок, схватил на лету кривыми когтями и потянул. Нападающий застонал, конь прыгнул в сторону и пошел в лес, а всадник упал, кувыркнувшись; свалился на мох, не выпустив оружия.
Господин замер на миг, словно зверь или насекомое. Дернул головой вправо-влево, выпрямился и снова бросился наутек, сжимая ребенка слева под мышкой.
И снова вооруженный человек заступил ему дорогу, поднял меч, схватив тот двумя руками, поскольку щит отлетел.
– Стой, язычник! Отдай ребенка! Сто-о-ой!
Удар – как вспышка, как удар молнии. Снова парирован; нападавший качнулся, ударился спиной о ствол; не издал ни звука, меч будто приклеился к его руке. Вскочил, прыгнул к Господину, готовясь к боковому горизонтальному удару слева.
– Я сказал: стой! Отдай ребенка! Слышишь, пес?!
Убегавший остановился, взглянул на противника; из-под капюшона были видны только два темных пятна, там, где в деревянной маске проделаны дыры для глаз.
– Отрок – мой, – проговорил свистящим голосом. – Уйди, чужак, он не твой, а я все словом, а не руцею тебя от сего отваживаю. Не твой он.
– Ты его не заберешь!
Прыжок и удар, но на сей раз это оказался финт. Клинок миновал руку Господина, прорезал его капюшон, пал на маску, перерубил ее – та разлетелась на две половины и упала, открыв лицо.
И когда это случилось, Господин замер и медленно развернулся к нападавшему, позволяя тому увидеть скрываемое лицо.
Но Чамбор не застонал, не крикнул, не бросился наутек – он даже не дернулся, увидав бледное лицо упыря, словно отражение треснувшего лица на круге Княжича.
– Почто творишь сие, человече? Отчего обращаешь мысли свои к отроку? Он ко мне добр, милостив, веришь, человече, что хоть что сумеешь противу меня сделать? Знать не знаешь причины, отчего я здесь. Ни железом, ни золотом сил ты у меня не отнимешь.
– Отдай мне ребенка – и я уйду в покое! Это Якса! Он мой!
– Не желаю. А ты железом мне угрожать не сумеешь.
Чамбор воткнул меч в землю, показал пустые руки. И вдруг потянулся в сторону, к суме. Вынул нечто, что казалось куском большого корня, как корнеплод земного растения – странная форма, словно грубо вылепленного человечка. И страннее было то, что в руке рыцаря она казалась живой, чуть шевелила корешками, как руками и ногами.
– Отдай мне ребенка, милосердием Ессы тебя заклинаю! Или я стану жесток, будто Волост!
Схватил кинжал, приложил его к плоду, прижал так, что тот затряс конечностями-корешками. Завился в руке у человека; совсем как мальчишка под мышкой у Господина.
– Поставь мальца, а я отдам тебе это языческое зерно гнева. Знаю, где ты оставил повозку, и там их еще больше – я сожгу все, если не отпустишь ребенка, проклятый живой труп! Возвращайся в могилу!
– Оный отрок проклят. Каган хунгуров приказал перебить весь его род, как бьют овец или коз. Станет преследовать его до конца своей жизни.
– Не твое дело!
Упырь стоял не двигаясь.
– Ты разорвешь меня в клочья, – продолжал Чамбор, – но сначала увидишь, как в моей руке гибнет твое будущее. Не посадишь его под языческим дубом. Не увидишь, как растет из него идол, как встает твой бог, твой господин, твой брат.
– Мой отец. Врешь, человече.
– Даю рыцарское слово. Если держу его для язычников, то сдержу и для упыря.
Господин одним движением поставил мальчика. Малой ударил его в гневе, раз, другой, третий – бил сжатым кулачком, не издавая ни звука.
– Не познаешь счастья с этим отроком, – прохрипел. – И не найдешь длинной жизни.
– Ну, ты-то не переживай. Это мой… родственник.
– Он идет за ним. Шаг за шагом, близится. Ты умрешь, человече.
– Пусти его!
– Пусть будет по воле твоей. Дай зерно!
– Якса, иди ко мне!
Прежде чем мальчик оторвался от Господина, еще раз ударил того кулачком, а когда Чамбор спрятал кинжал и протянул к нему руку – заколебался.
– Зерно, человече, – отозвался упырь.
– Держи!
Чамбор кинул корень – но не в руки упырю, а рядом, чтоб упал в травы. Господин был быстр словно тень: схватил плод, прежде чем тот упал на землю. И тогда рыцарь подхватил Яксу на руки и ушел. Почувствовал, как ребенок закидывает ему руки за шею.
Вырвал меч из земли, не смотрел в сторону упыря. Уходил, дрожа и надеясь, что упырь не бросится ему на спину. Но его догнал только голос:
– Вскорости увидимся, человече. Не позабудь меня…
«Не позабудь… Не позабудь», – повторяло эхо.
Чамбор шел, прижимая к себе Яксу. Почувствовал прилив тепла и сил, подъем и еще странное чувство, о существовании которого в своей душе он не подозревал.
– Я не отдам тебя, малой, – прошептал. – Тебя у меня не заберут.
Увы, ошибался.

* * *

Он ехал с Яксой на север, прячась по лесам, в поисках безопасных градов, чтобы там затаиться, платя свободным и жупанам последними скойцами и денарами из калиты, спрятанной на поясе, – чтобы впускали его в око´лы, вокруг которых стояли отчаявшиеся толпы, охватываемые ужасом от одного звука копыт и летящего издали зловещего крика: «Хунгуры!»
Что-то сломалось в нем, а может – просто проснулось, когда он переодевал малого в чистую рубаху, промывал водой раны, смазывал ножки мазями от старого овчара, клал спать на шкуры, с седлом под головой. Днем кормил его и гладил как младшего брата; нет, вспоминая, что случилось с Ярантом, – как сына. И учил его. Кто никогда не держал в объятиях ребенка, не знает, что чувствовал тогда Чамбор. Когда давал мальцу в руки лещиновую палицу, а сам брал широкий плоский меч и принимался показывать ему удары и защиты, приказывал брать щит и носить камень, чтобы приучить руку к знакомой тяжести. Чтобы рукоять лежала в ладони, словно стала частью тела.
А потом они садились на коня и ехали на север – к Старой Гнездице. К кастеляну Йонцу из Бережницы, который видел, как палатин Драгомир полгода тому посвящал Чамбора в рыцари. Ведь должен его помнить. Кастеляну всегда требовались крепкие руки и плечи, способные сносить удары на Северном Кругу Гор.
Якса молчал. Когда его заставляли хотя бы крикнуть, трясся, плакал, прятался под столы и лавки; непросто было тогда вытянуть его оттуда иначе чем силой.
Потому Чамбор говорил за двоих – когда вез его перед собой на седле, обнимая правой рукой, а в левой удерживая вожжи. Говорил все время, словно желал быть с ним за все те дни, когда Якса убегал, гонимый, преследуемый, битый, мучимый и ничего не понимающий во всем этом.
О матери, Венеде, он спросил лишь раз. Якса схватился за голову, будто хотел снять ту с плеч, а потом только плакал, всхлипывал так жутко, что Чамбор не мог его успокоить. Рвался из рук, отталкивая опекуна. Помогла лишь старая баба из подгородья в Трешне, где они остановились на постой. Баба та воспитала и выкормила неисчислимое потомство рыцарей, гродских и детей жупана.
– Мой малой, – говорил позже Чамбор. – Мы должны держаться вместе. Мы рыцари. Да не смотри так на меня. Ты – сын Милоша Дружича, моего дяди. Его сестра была моей матерью. У меня другой герб, нежели твой, потому что по отцу я из Ливов, из-под золотой звезды, которую добыл Добко, мой пращур, из-под корней дуба в Ливце, где некогда было наше гнездо. Да, Якса, поедешь со мной как малец, поедешь к палатину. Будешь мне служить. Потом станешь оруженосцем, а когда окажешься достоин, сделаю так, чтобы палатин, комес или – что уж там – сам король посвятил тебя в рыцари. Я получил остроги и пояс за мужество на бугурте в Старой Гнездице полгода тому. За что, спросишь? Я убил сварна, старого Драго, который приехал как посол в травленной чернью кирасе, в сварнийском шлеме, с мордой как у пса и бросил к нашим ногам золотую перчатку. Говорил, что мы – глупые полулюди, что никто не отважится встать против него. Ну а я отважился. И правду тебе скажу, Якса, я был глуп, не стоило тогда высовываться. В поединке было больше счастья, чем разума. Он шумел, кривился, что, мол, не рыцарь его вызвал, но меня поддержали прочие, народец стал свистать. Он выставил оруженосца. Того я так ударил мечом, что отхватил ему руку с топором. И он валялся и трясся, а кровь струилась на песок. И тогда Драго Турн не выдержал. Был слишком горяч, прыгнул на меня, чтобы отомстить. А я всадил ему копье между щитом и поясом, справа. В его правый бок… Удалось мне, потому что, – он понизил голос и прошептал прямо на ухо Яксе, – потому что конь у него споткнулся. На миг, о камень, дернул головой – и все. Упал Драго с седла трупом. А умирая, он, как повелось у сварнов, лаял лендичей.
Они ехали песчаной дорогой на север, через зеленые поля, на которых весна превращалась в лето, между лесами и дубравами. И рядом с текущими на север – к речке Дуне – потоками.
– Мало нас, Якса, осталось. И мы словно в западне. С запада – сварны, которые тогда лишь поклонятся лендичу, когда их мечом в колено постучишь. И крепко надобно приложить их тупые хамские головенки, надутые морды да пузо, набитое кашей и пивом, чтоб оказали они нам почтение. За морем – Тауридика, которую Есса, когда привел сюда ведов, покорить не сумел. Страна лжи, золота и непристойностей. Мужчины там ходят как жены, намазанные разноцветными красками, трахаются как козлы, берут в постели детей. Муж другому мужу для наслаждения как сука псу служит, становится наложницей, женки трахаются с другими женками, будто лосицы, когда лося рядом нет. Что, малой, смотришь? Все так и есть, я сам видел. Отчего, спрашиваешь, мы не выбьем охальников? Потому что они за морем, за стенами, сидят на золоте. И у них есть рабы, которых они зовут слугами. Их кесарь Макроний одевается как баба, и у него есть муж, представляешь себе, Якса? Ведь не скажешь, что это нормально и естественно, что мужик выбирает мужика, это противу законов Ессы и природы. А слышал ты, хе-хе, отчего тот кесарёк тонким голосом разговаривает? Оттого что некогда один скандинг схватил его за яйца, чтобы проверить, не баба ли тот! Слушай меня как отца, Якса, и живым-здоровым останешься. А на востоке, за горами – что? Там нагайка, смерть, яд и грязь. Дреговичи, что друг дружку за старый лапоть порежут. Слышал ты, отчего дреговичи низко кланяются? Потому что камень за пазухой их вниз тянет. А знаешь, зачем я тебе все это говорю? Затем, что как рыцарь ты получил от Праотца честь. Да, верно говорю: всякий, кто рожден от отца с гербом и благородной матери, получает нечто, отличающее его от язычника. Дал нам нашу честь Есса, который вывел ведов из неволи в Тооре, захватил для них Ведду и, раненный язычником, на ложе смерти поставил знаки на лбах и щитах своих верных слуг, делая из них первых рыцарей. А мы – их потомки. Защищай веру, малой. Храни слово, пусть бы и хунгурам ты его дал. Не бей в спину, дари милость врагам, если те о ней попросят. Вставай за своих оруженосцев и воинов, потому как кто со слугой не сумеет, тот не сумеет и с женой. Кроме того, что ж… Учись седлу, мечу, ковшу – и признают тебя за лендийского господина, ха-ха… Ну, этому я тебя точно могу научить. Остальное придет со временем.
Впереди глухо загремело. По небу с севера шла гроза; они ехали прямо в клубящиеся, серо-белые громады туч, которые густились понизу, становясь там темно-синими, с чернотой. Выглядели они величественно на фоне широких, поросших желтеющей рожью и пшеницей полей. Где-то между тушами облаков прокатывался гром, и воздушный змей выбрасывал желчь в виде дождя на головы людей, которые осмелились завладеть миром. Метался и бился, выстреливая конвульсиями молний.
Чамбор свернул вправо, погнал коня, пошел рысью, пока не въехал под раскидистый старый дуб, что одиноко торчал на небольшом лугу. Некогда он наверняка был перунным древом Грома, потом иноки и господа убрали с него дары, вырезали и сожгли растущих от корней идолов; остались лишь знаки и насечки на коре. И маленькое, едва заметное дупло – высоко, на расстоянии вытянутой руки мужчины.
Чамбор соскочил с седла, ссадил Яксу, потом долго привязывал коня к сучьям. Развязал подпругу, снял седло с сумками, разложил потник и попону под самым деревом.
Сверкнуло и ударило близко, внезапно, так, что конь присел на задние ноги. Запахло влагой и дождем, сделалось вдруг душно, завеса мокрого тумана заслонила мир.
А потом ударили по листьям дуба первые капли – высоко над головами Яксы и Чамбора. Капли эти не пропускали переплетенные ветви, крона дерева была густой, как балдахин. Плотной и непроницаемой.
Полилось, словно громовой змей решил утопить мир. Чамбор подошел к парню: тот следил, что нес рыцарь. Два меча в кожаных ножнах, с поясами. Чамбор вынул первый, взглянул на свет: не оставила ли влага на клинке ржавых пятен. Якса протянул ручки, но рыцарь покачал головой.
– Не берись за клинок. Иначе тебя примут за простеца. На нем даже прикосновение пальца оставляет след. А лучше, чтобы на клинке была кровь, а не вода.
Он осмотрел рукоять: круглое плоское навершие, длинный клинок с желобком посредине и острым кончиком.
– Этот – сварнийский. Острый словно бритва. Дорогой. Я сохраню его на потом, – сказал Чамбор. – А этот – ведийский, для черной работы.
Он показал второй меч, короткий, с закругленным кончиком и простой широкой гардой. Навершие выглядело как три уплощённые шишки.
Вдруг Чамбор замер, вслушиваясь в звуки ливня, что шумел в листве, бил словно град по ржи в полях вокруг и по ветвям дуба. Подбежал к дереву, встал на цыпочки и сунул сварнийский меч в щель ствола. Вбросил его в дупло.
– Пригодится на потом, – пояснил Яксе. Схватил второй, плоский, развернул пояс, застегнул. И встал около мальца как верный страж.
Они уже не были одни. В струях дождя замаячили перед ними тени, раздался шум и плеск, и, хотя влага смазывала все, кроме запаха мокрой земли, почувствовали странный, звериный запах. Запах шкур, меха, потных тел, пены от кудлатых коней.
Хунгуры! Возникли вокруг дуба, как большие насекомые. Как оводы, как зловещие птицы. Восьмеро,
может – десятеро. Въезжали под дуб по очереди, склоняя залитые водой, украшенные рогами меховые малахаи. Вода стекала по их лицам и по бокам крепеньких коней с мускулистыми задами. Мрачные дикие взгляды, простеганные толстыми ремешками кожаные панцири; покачивающиеся мокрые кисточки, потемневшие лица, похожие на хищных птиц, пучки стрел в колчанах.
Разъехались в две стороны, окружили их, будто бы свободно, но Чамбор все равно держал руку на мече.
– У-у-у, у-ходун Ленгела. У-у-у, у-у-у, не афрамор хунгура! 
– Не, не!  – поддержали остальные.
Вдруг рассмеялись. Словно и весело, но смех этот резал как бич. Они сдерживали переступающих лошадок – те махали головами и грызли удила. И вдруг один из хунгуров – крупный, склоненный в седле, сорвал с головы колпак, открывая продолговатый череп, выбритый поверху, но с волосами сбоку, что черной волной падали на плечи.
– А што вы, людь? – заговорил по-ведийски. – Што делае… те?
– Мы голосов свысока не слушаем, – выпалил Чамбор. – Сойди с коня, поклонись – так, может, и поговорим с тобой!
Нет, нет, нет! Так он мог бы сказать два или три месяца тому. Потому что нынче был он уже другим Чамбором, чем тот, который спорил с Милошем Дружичем в вечер перед битвой на Рябом поле. А потому – на самом-то деле – он отозвался так:
– Мы только путники. Пропустите нас, и мы пойдем своим путем.
– Прав-да. – Хунгур глянул вверх и ощерил белые зубы в ухмылке, указал на ветви свернутой, скрученной нагайкой. – До-ждит? Правда? Мать-Небо нынче немилостива.
– Льет. А мы, – Чамбор осторожно подбирал слова, – мы слуги палатина Лендии. Он покорился вам, принял власть кагана.
– Не тудунум, уштио, курытно сити Хама! 
– Хама! Хама! 
Они сошли с лошадей, кружили вокруг, но оставались напряжены и внимательны.
– Изда-лека ехать? Далеко? – говорил тот первый, без колпака. Другой осматривал положенные под деревом седло и сумки.
– Еду к палатину. В Старую Гнездицу. Ничего против вас не имею.
– А этот? – хунгур указал на Яксу.
– Это мой сын. Якса. Единственный.
– Ук, ук! Якше студни, хорило истоти хунгура. 
– Пора попрощаться с вами, – проворчал Чамбор. – Уж плакать за вами не стану.
Взял Яксу, поднял, прижал к груди и двинулся к коню, но в этот самый момент хунгур заступил ему дорогу, тыча рукоятью нагайки в живот.
– Нет! Жди! Ты – жди!
Второй ухмыльнулся еще гаже, почти фыркал от смеха. Сказал, указывая на седло, разложенное под дубом:
– Очень красивое емеел . Слишком красивый… для такой человек, как ты.
Чамбор посчитал их. Десятеро. Был и одиннадцатый. А значит – на шесть больше, чем он смог бы.
– Можете его взять. Мне оно без нужды. Бывайте!
Он шел к коню, неся Яксу. Склонился, желая взяться за поводья, но те уже были развязаны. Смуглая худая рука дернула за ремни, потянула коня в сторону. Раздался смех; решили устроить себе забаву.
– Очень красиво ни-сунка ваган , – сказал сверху еще один хунгур, в кожаном шлеме, что опускался клапанами на плечи. Справа у седла у него была привязана за длинные волосы человеческая голова – какого-то степного воина, не рыцаря, потому что с лица была черна как бес. Когда его конь крутился, дергался и подскакивал, голова показывала раззявленный рот, откуда высовывался кончик серого, засушенного языка.
Чамбор протянул руку, но, держа на груди Яксу, не был слишком быстр. Вдруг оказался между пахнущими зверьми, мокрыми косматыми телами хунгурских коней.
– Мой сунка ! Мой конь! Ко-бы-ла!
– Отдай его! Отдай сейчас же.
– Позвольте мне уехать.
– Пое-дешь, но ногами, – лопался от смеха первый. – Давай, беги. А то пере-думать.
Кто-то из них свистнул так, что застригли ушами кони. Другие вырывали друг у дружки мех с чем-то белым, похлопывали друг друга по спинам, один подъехал сзади, по-приятельски приложил рыцаря между лопатками.
– Иди! Иди! А конь оставь.
– Берите, – сказал Чамбор и сжал зубы, поглядывая на гнедого Ивашека, которого как раз отводил в сторону низкий, плечистый старый хунгур с заплетенной бородой.
Сделал первый шаг, потом еще один, чтобы выйти из проклятого круга бесов. Почувствовал облегчение. Дадут уйти. Он их покинет. Найдет другого коня… даже двух.
Нет!
Вдруг что-то ударило его в плечо, загородило дорогу. Стояли они перед ним, усмехаясь; странно, какие белые были у них зубы. Может, и правда, пили только человечью кровь. И ели кровавое мясо жертв.
– Ты пойти, – прохрипел тот, в остроконечной шапке. – Но без этот. Без он!
Указывал рукой, толстым пальцем… на Яксу.
– Я его не отдам! Это мой сын! Плоть от плоти моей, кровь от крови. Не просите о том, чего не можете получить. Я звезды с неба дать вам не смогу, проклятые!
– Дать и можешь идти! – кивал второй. – Проклятый лжелендич. Раб! Невольник!
– Цепному псу сокола не понять.
– Отдать! И мочь идти. Простой малец за большой воин. Хорошая вещь.
– Вы не понимаете? У него никого, кроме меня, нет!
– Дать! А то вместе погнать к Горгону!
Они уже не смеялись, не блестели зубами. Вдруг начали сбиваться в кучу и окружать. Чамбор почувствовал в их взглядах, в запахе – кровь. И смерть.
– А и ладно, берите его, что там!
Вдруг он поднял Яксу, протянул вверх, к ближайшему, в шлеме с откидными клапанами, левой рукой, высоко.
Хунгур ухмыльнулся. Наклонился…
И тогда Чамбор натренированной десницей вырвал меч из ножен, перебросил Яксу через плечо, открывая, словно жало, клинок.
И ткнул снизу.
– Кра-а-а-а… – коротко завыл хунгур. Конь его прыгнул, когда всадник завалился назад, вырвался из круга, а рыцарь не стал ждать. Придерживая Яксу на левом плече, он побежал в дождь, в поля, склоненный, согнутый. Мчался к участку мокрой ржи, в высокие колосья. Как олень, отчаянно, с окровавленным мечом в руках…
Услышал крики, потому пошел зигзагами. Ему должно повезти, должно! Думал спрятаться во ржи, прежде чем они дотянутся до сагайдаков, натянут тетивы…
Якса открыл глаза. Близко, так близко – загорелое, раненое, заросшее лицо Чамбора и его детское личико.
– Малой, – дышал рыцарь. – Слушай, помни, я всегда, я всё для тебя.
Замолчал, тело его сотряс удар. Но он бежал. Медленнее, спотыкаясь. И тогда запела вторая тетива. Третья.
– Якса, – выдохнул, прохрипел он. – Ты Якса. Благороднорожденный лендич, сын Милоша, убийцы кагана. Ты имеешь право, имеешь чистую душу. Делай все верно, действуй смело, помни.
Он пошел медленнее, почти остановился… Свист, один, второй, легкое сотрясение и шум, когда стрела прошивала обшитый бляшками кафтан.
– Якса-а-а! – застонал Чамбор. – Помни обо всем… Убегай! Каган хунгуров будет тебя преследовать. Убегай на край света. Не дайся им.
Они падали в кровавом дожде, в ливне стрел. Нашпигованный ими, окровавленный Чамбор и спокойный Якса.
Упали в грязь перед самым мокрым ржаным полем. Рыцарь не выпустил из рук малыша, любимое свое сокровище. Якса лежал с ним лицом к лицу.
– Твой отец Милош. Ты из Дружицы. Ты Якса, у тебя есть герб, есть честь, не бросай их ради золота.
Они близились, мрачные статуи предназначения. Пешком и на конях, подъезжали рысью. Освободили тетивы в последний раз, потом тщательно прятали луки, чтобы те не размокли под дождем. Судорога боли прошла по бледному лицу Чамбора. Кровь потекла изо рта. Он протянул руку, собрал немного собственной крови, как века тому назад Есса, начертал на лбу Яксы знак.
– Пусть хранит он тебя от Волоста и леса. Однажды мы встретимся, в последней битве. Не жди, сражайся, будь свободным. Ждет раб, ждет холоп. Убегай, уходи, Якса-а…
Он затрясся, уплывал уже, его глаза закрывались, ледяная боль прошивала тело. Хотел еще привстать, сжимал рукоять меча.
Сил не хватило. Он замер, а отовсюду летели к нему, к окровавленному телу, будто хищные птицы, фигуры врагов.
А малыш Якса схватил обеими ручками рукоять меча, выпавшего из руки опекуна. Напряг силы, желая поднять его, вознести в пародии удара. Когда не сумел – заплакал, всхлипывая от жалости. И от бессильной злости.
Попытался еще раз, но не сумел. Меч выбили пинком так, что оружие полетело в грязь, брошенное и одинокое. Его – несчастного маленького владельца – подхватили, потянули вверх, как разозленного щенка. Он до самого последнего момента смотрел на лицо Чамбора и его бессильное тело, даже когда хунгур с короткими, смазанными жиром усиками, осмотрел его внимательно, кивая, словно пастух, оценивающий овцу перед тем, как начать ее стричь.
– К Горгону его! Сойдет.
Конопляная веревка с петлей была наготове. Путы ждали. К счастью, не стали одевать на него деревянные колодки.
Он даже не плакал. Только смотрел на Чамбора. И на его меч, который прихватил с собой один из хунгуров.

* * *

Человеческий скот гнали изгибами Санны на юг, к горам. Длинные перепуганные, плачущие или равнодушные шеренги живых существ. Дети, привязанные за шею отдельно от взрослых, в длинных вереницах. Они шли, порой бежали трусцой в грязи и крови, подгоняемые нагайками, криком, пинками хунгуров, что сидели в седлах низких крепеньких коней.
Все время на юг, в сторону синеватого вала Круга… К Нижним Вратам в Монтании, каменистыми тропами, орошенными кровью и слезами. Беда соединила все сословия. В толпе шли дети холопов, невольников, те, кто родились под стрехой – и рожденные в комнатах, кое-кто в остатках дорогих рубах, кафтанчиков из мягкой шерсти и льна, в постолах и расползающихся сапожках.
– Горгон! В Горгон гонят!
Это слово не сходило с уст гонимых. Порой его повторяли стражники, кружа и лупя пленников ремнями. Никто не знал, что оно значило. Но становилось все явственнее – это место лежало не в Лендии. Не было оно и в Монтании, скорее – где-то в степях Даугрии или Югры, на восток от Дреговии. То есть – в нигде.
О чудо: им давали есть и пить – они останавливались у ручьев и рек, стражники и сами заставляли их пить. Бросали им остатки пищи – обмывки с остатками каши в старых корытах, с жиром, сухожилиями. Рабы ели все это, словно свиной корм, пятная и так грязные порванные рубахи и платья, давясь и кривясь. Тот, кто есть не хотел, ничего другого не получал.
Во время кормежки случились два побега. Недалеко. Кто-то освободился от пут и попытался убежать. Недалеко – догнали его стрелы. Куда чаще мучились от боли и неудобств дети. Останавливались, плачущие или равнодушно молчаливые, просто падали без сил. Были связаны веревками за шеи, и тогда остальные волочили бессильное тело некоторое время – или же вереница невольников останавливалась. Приезжал хунгур, ударял нагайкой. И несчастный или вставал, или раздавался короткий посвист кривого меча – и скатывалась голова, обрызгивая остальных кровью.
Их гнали постоянно. Ночью стража сменялась – подъезжали другие, отдохнувшие хунгуры, принимали посты, кружили. Но все шли медленно, порой удавалось отдохнуть, сесть, тогда пленники могли позволить себе короткий миг сна, склеивающего веки.
Шли они пустошами. Минуя сожженные города, села, от которых оставались только продолговатые прямоугольники пепелищ. Ограбленная и разрушенная Посава, в пепле которой копались немногочисленные уцелевшие. Проходили рядом с ними как вереница душ; как караван умерших, что шагают к бездне. Скоро перед ними раскрылись высокие холмы Подгорицы.
И тогда на конце света, у Нижних Врат, воцарились плач и безумие. Кричали все – дети, женки, взрослые. Одни бросались на родимую землю и целовали ее, другие хватали ее в горсти, словно намереваясь забрать с собой на восток, возносили руки к небу, выкрикивали имена Ессы и старых богов. Безумие и крики охватили разумы и тела. Люди дергались, тряслись под кнутами хунгуров; их волокли по грязи и камням за петли на шее; их били и топтали, когда караван потихоньку двинулся дальше. Потому что для всех становилось ясно, что они никогда не вернутся, что Горгон – вне королевства Лендии, что никогда они больше не увидят полей, домов, людей – всего того, что до этого момента было их миром.
И только одна маленькая фигурка стояла неподвижно посреди этого безумия. Якса. Он смотрел на восток, в его детских глазах отражался сперва проблеск воды, падающей между скалами, а потом картина черных базальтовых Врат, которые как раз начали
отворяться, когда спустили воду. Раскрываясь, они показывали в щели далекую черту серо-зеленой степи и маячащих в густой синеве за ними гор.
Нагайки и кистени наконец навели порядок в колоннах. Их вели – а некоторых волокли – по мокрым камням, по неглубокой воде, что переливалась Вратами; воде, шумевшей на скальных порогах. Была она холодной и прозрачной, порой расплывалось в ней черное пятно крови.
А когда они оказались в Бескрайней Степи, за вратами королевства, охраняемыми нынче воинами в меховых шапках, украшенных рогами и кисточками, стражники позволили им немного передохнуть. Сами спустились с коней, начали опускаться на колени, тряся колотушками, бить челом солнцу, небу и земле, приветствуя степь.
И тогда к стражнику, что охранял вереницу невольников, в которой был и Якса, неторопливо подъехал на коне старый хунгур. Был он в богатой, вышитой золотой нитью дезле, в колпаке, украшенном изображением солнца. Старый, сморщенный, его небольшая бородка была разделена на три косички, у седла висели три высушенные головы на ремешках. Глаза глядели умно, но спокойно.
– Приветствую, Боокор-дан, – сказал неторопливо. – Пусть греет тебя Мать-Небо, а свет ведет дорогами подальше от врагов и их коварств.
– Пусть и тебя хранит Деере Тенгри, Высокое Небо. Приветствую, Сурбатаар Даркан Ульдин.
– Мне нужен невольник, а у вас их достаточно. Сам знаешь, я выпасаю коней для кагана, и, хотя руки использует молодой, а старый – разум, порой и мне нужно крепкое плечо для работы.
Стражник вскочил, сдернул шапку, открыв выбритую на макушке голову, украшенную косичками и покрытую черной щетиной.
– Не могу, Даркан Ульдин. Не здесь. Не сейчас. Мы гоним эту скотину в Горгон. Это рабы Голда, правой руки кагана. Если я дам тебе хотя бы одного, потеряю голову.
– Мудрость окормляет, глупость мучит голодом. Используй разум, Боокор, и уедешь отсюда богаче, чем ты был… На каждой стоянке у тебя их умирает минимум несколько. Какое имеет значение, что доедет на одного меньше? Скажешь надсмотрщику, что глупая голова – враг ног. Придется меньше сторожить, а я хорошо тебе заплачу.
– Рабы кагана не имеют цены.
– А сколько стоят твои ноги, Боокор? Ты потерял коня, а я дам жеребчика быстрого как ветер. Уже не станешь истирать подметки, топоча за этими людьми. А станешь ехать степью в седле. Чего стоит хунгур без коня? Не больше земного червя.
– Древом Жизни клянусь, покажи мне это чудо. Он и правда столько стоит?
Сурбатаар кивнул, и вперед выехала хунгурка, вся в белом мехе. Сидела на гнедом жеребце с сильным задом, благородной сухой мордой, а в руке держала поводья от изукрашенной золотом и багровыми кисточками узды.
По колонне пронесся звук свистулек. Стража вставала, садилась на коней, хваталась за нагайки – караван готовился отправляться.
– Не могу. Головы мне тогда не сносить, – пробормотал Боокор.
– Тогда придется тебе идти пешком до самого Горгона. А это, как я слышал, далеко.
– Погоди, погоди. – Глаза хунгура блестели при виде животного. – Я не сказал…
Невольники начали подниматься.
– Которого ты приметил?
Сурбатаар Ульдин проехал вдоль ряда детишек и остановился напротив неприметного мальчика.
– Этот.
– Он не говорит! Но дерзкий, этот наверняка дойдет. Не могу.
– Хочешь коня или мальчишку?
– Да ладно! – рявкнул стражник. – Пусть уж будет!
Быстро подошел к пленнику, выдернул кинжал, одним движением обрезал веревку около петли, что сдавливала его шею.
– Пойдем, – Ульдин положил руку на плечо мальчишке. – Пойдем. Не бойся.
Пришлось чуть подталкивать его. Но мальчик не сопротивлялся, шел послушно, пока не оказался перед стоящей у большого камня двухосной арбой, запряженной двумя низкими мохнатыми волами, что свешивали рогатые головы под ярмом. Наверху уже сидела маленькая хунгурка, та самая, которая привела коня стражнику.
– Залезай.
Он вскарабкался на борт и перевалился внутрь, на шкуры и мешки с шерстью.
– Гунна, перевяжи его. Дай попить и сушеного мяса. Он наверняка голодный.
– Такой маленький? Такой худой? Он не стоил коня!
– Стоил.
– Но не того! Не Бура, ах, отец, ты не видел, как Бур бежит по траве с задранным хвостом, со вскинутой головой.
– У тебя будут еще десятки Буров. Займись мальчиком. Едем.
Он подъехал к волам и взял за ремень, свисающий с колышка в ноздре левого из них. Двинулся вперед, ведя за собой повозку, покачиваясь в седле.
Ехали они вбок, влево от Врат, удаляясь от посвиста батогов и стонов пленников, что стояли над караваном. Уходили влево, в степи, зеленое море трав под выгоревшим небом. Плотные тучи тянулись с севера, вверху белые, как верхушки Короны, а внизу налитые темной чистой синевой. Обещался дождь. Уже летели на землю первые косые брызги воды.
Они ехали все дальше от пленников, их пути расходились. Парень сидел, опершись головой о деревянный борт, и покачивался, когда повозка подпрыгивала, мало понимая, что происходит вокруг.
Гунна неожиданно положила ему ладонь на щеку, прикоснулась к нему так медленно и осторожно, что он задрожал.
– Ты голодный? Как тебя зовут?
Он открыл рот и закрыл его ладонью.
– Отец, кого ты купил? Он не говорит.
– Заговорит, дочка. Может, ему просто нечего пока сказать из того, о чем ты хотела услышать.
Она подала мальчику мех с кумысом. Он подавился первым глотком, закашлялся, но пил. Она похлопала его по спине, чуть сильнее, чем стоило бы, и тогда он посмотрел ей в глаза. Она не могла вынести этот взгляд.
– Отец, а куда они идут? Где находится Горгон?
– Лучше тебе и не знать. Пусть Мать-Небо сохранит нас от него.
Они ехали в степь, меж гор, долин и яров. За ними дождь размывал следы каравана невольников.

Глава 4
Бес идет за мной

Осень шла степями, близилась от Южного Круга Гор, жаркая и щедрая; горящая днем желтым и оранжевым; морозящая ночью старые кости кочевников холодом, что обещал зимний мороз. А с ней вместе ехала Гунна: на гнедом коньке, в дорогом кожухе из лис и в меховой шапке, из-под которой выглядывали косицы. Сверху была синева неба, а вокруг раскинулась Югра, страна Бескрайней Степи у ворот Лендии; страна, в которой поместилось бы все королевство – от серых вершин на границе Монтании до далекого зубчатого вала Китмандских гор на горизонте. Страна опаленных солнцем трав, прорезанная верткими речками и ручьями в скалистых ярах – как тело шрамами. Некогда безлюдная – место выпаса королевских табунов. Нынче, после падения Лендии, кочевье той части орды, которое еще не ушло на зимовья в плодородные равнины Санны и Дуны.
Гунна осматривалась. Съехала вниз, позволив коню пойти рысью. Въехала на пастбища, отмеченные тамгами аула Ульдина, и добралась до пологого склона, где паслись стада серебристо-белых овец. Осенняя стрижка еще не прошла: племя ждало новолуния, чтобы согнать овец в каменные ограды, где защелкают ножницы, а высохшая, вытоптанная земля покроется клочьями руна, подхватываемого ветром.
Она въехала в стадо, разгоняя овец; искала взглядом пастухов, но животные ходили без присмотра. Хотела найти Конина, но вместо него услышала приглушенный стук, смех и крики, доносящиеся из яра.
Она поехала туда медленно, тихо. Но ее конь все равно подпрыгнул, когда из-за камня выскочил оборванный мужчина. Бледный, худой, с лицом, что напоминало степной дух. Светлые волосы падали ему на плечи, спутанные, будто конская грива после ночи в степи. Левую щеку уродовал треугольный шрам, нос и губы – свежая кровь. Синие глаза были полны страха.
– Гунна… госпожа! – крикнул он. – Спаси Конина! Они сперва побили меня, теперь взялись за него. Загнали к реке, потому что он встал на мою защиту.
– Жаль, что они тебя не убили, Вигго, – процедила она со злостью. – Мало того, что никакого от тебя толку, еще и хорошего невольника из-за тебя повредят. Самого лучшего, что не скулит и не задает вопросов. Где они?
– Бились… палицами. Там, – выдохнул он и указал. – Езжай, госпожа, и сделай что-то, а я… боюсь.
– Ты оставил его одного, трус. Правильно семья тебя выгнала, чтоб ты подох. Ты прошел всю Лендию, потому что никто тебя не хотел. Если бы отец тебя не встретил, ты пошел бы в путах в Горгон.
– Госпожа, прошу…
Она направилась галопом, съехала вниз. Звуки неслись над речкой, что лениво текла скальными плитами, с берегами, усеянными камнями. Увидела сцену: толстый Бокко, Феронц и еще двое оборванцев-пастухов склонились над скопищем плоских камней. Рядом лежали длинные еловые посохи, которые использовались для тренировок и решения споров между невольниками.
– Поднимите этот камень! Быстрее! Быст– ре-е-е! – командовал Бокко. – Вы, ленивцы, доставайте его, говорю!
– Да он сидит там как старый мангуст! Я ведь говорил, подложите жердь с той стороны. Сильнее поднимайте! – кричал Феронц.
Что-то треснуло, раздался крик. Бокко даже подпрыгнул от злости. Вскочил на плоский камень, тяжело дыша, в ярости; пот стекал по его широкому толстому лицу.
– Слышишь, Конин?! Тогда слушай меня внимательно, овцееб! Сидишь там как волк в норе и ждешь. Думаешь, мы уйдем?! Нет, не уйдем! Пока ты не вылезешь и нам не уступишь!
– Обслужишь нас по разу! – орал Феронц. – И мы тебя отпустим. Не наша вина, что мы тут без баб. Жопа скандинга уже как старое седло ободралась! Хотим свежей. Не нужно было вставать на его защиту.
– А хочешь – так сиди! – поддержал его Бокко. – Мы подождем. Долго ты не выдержишь! Пить захочешь! Овца со сломанной ногой никуда не убежит; птица с перебитым крылом никуда не улетит. Вот и ты устанешь. Вылезай по доброму!
Что-то загремело под камнем, но только на миг. Бокко сжал зубы, развел полы старого кожуха, сунул руку в шаровары и наклонился, пустив струю мочи на камень ниже.
– Пей теперь, собака!
– Конин, Конин, нет у тебя другого приятеля чем мой батог! Не выпьешь другого кумыса чем наша моча! Не съешь бешбармак или колдуны – будешь жрать только камни и овечий навоз. А пожаловаться не сможешь, потому что язык у тебя про´клятый.
– Проси о милосердии, и мы тебя выпустим. Моли. Не слышу! Громче! Кричи!
– Двигайте камень! – крикнул снова Феронц. – Вытянем его как лиса из норы.
Не вытянули. Вдруг раздался низкий, приглушенный вскрик. Широкая, толстая, короткая стрела ударила в обтянутый мехом живот Бокко. С такой силой, что парень свалился с камня на своих помощников. Феронц обернулся, хватаясь за нагайку, а Бокко, постанывая, поднялся на ноги и взялся за камень. По ту сторону на коне сидела Гунна. В руке она держала изогнутый, обложенный костяными плашками лук. И вторую стрелу.
– Поищи лучше умишко в голове, Бокко. А если там его нету, поищи в степи. Радуйся, что получил только кодоли . Следующая стрела будет острой.
Они стояли, меряясь взглядами, но гнев Бокко проходил, расточался словно дым на ветру. Ворча, он бросил камень и поклонился.
– Ты права, Даркан Гунна. Ты над нами госпожа. Но мы ничего дурного не делаем.
– Ничего, стервятники? – Она поджала губы, сунула лук в колчан и потянулась к нагайке. – Где Конин? Я приехала за ним.
– Тут, в яме.
– Как это, в яме?
– Развлекаемся, – ощерился Феронц. – Это глупый осел. Не может говорить, Мать-Земля завязала ему в наказание язык.
– Прикажите ему выйти. Ты меня слышишь, Конин? Можешь не бояться.
Камень на вершине валунов шевельнулся, а потом подпрыгнул, перевалился набок. Из мокрой вонючей дыры выбрался юноша в порванной старой деэле, которой давно пора стать подстилкой для лам. Гунна смотрела на него, мерила взглядом, оценивала, словно кобылу или жеребца. Обычный карач  – невольник, пастух коз и овец. Ниже в иерархии аула только Бокко и Феронц – сыны пленников, но старых, тех, что потеряли свободу во времена их деда. Их отцы находились в более высоком положении, чем простые невольники, жили в юртах, не в шалашах. Высокий, хмурый, худой парень с распущенными волосами, начавшими уже темнеть. Сожженный солнцем в темную бронзу, почти как хунгур. Вот только серые глаза смотрели печально и нагловато одновременно.
Феронц не выдержал, прыгнул к парню, махнул, чтобы ударить палкой по спине…
Нагайка Гунны выстрелила словно молния. Палка выпала из руки хунгура и полетела на камни. А Феронц завыл, отпрыгнул. Затрясся, глядя со злостью на дочку господина и владыки аула.
– За что?! – прохрипел. – Он наш! Невольник! Пес! Я… выше его!
– Конин, ступай сюда, – крикнула она. – Отец тебя зовет. Пойдешь за мной, а вы… останетесь. Следите за козами. Может, какая… будет доступнее, чем Конин, вы, козоебы!
Конин шагнул вперед. Не жаловался, молчал. Как обычно, битый и преследуемый, отгоняемый от кострищ, он бывал лишь в компании еще более презираемого Вигго. А тот пришел, выглянул из-за коня Гунны. Подошел ближе, неуверенно кружа вокруг юноши.
– Я ношу имя героя, – сказал ломающимся голосом. – А сам я – куриное говно. Спасибо, что защитил меня, Конин. Я… отблагодарю. Сам пока не знаешь, как…
Конин отогнал его нетерпеливым жестом. Протянул руки к луке седла Гунны.
Бац! – она ударила его нагайкой. Он отпрыгнул.
– Раб, пес! – крикнула она. – Кто тебе сказал, что ты получишь коня?! Побежишь! И станешь тихонько скулить, потому что говорить не умеешь. Слышал? За мной!
Развернула коня на месте, и тот присел на задних ногах, поднимая пыль из-под копыт. Помчалась галопом, не слишком быстрым – в самый раз.
Конин оправился. Презираемый, обычный раб. Что еще он мог сделать? Потому – побежал.

* * *

Аул замер в ожидании, когда уставший и грязный Конин прибежал следом за конем Гунны. Словно бы жизнь текла как всегда. Младшие родственники Ульдина чесали остатки старой шерсти, невольники латали поводья и седла, слуги выполняли повинности согласно с обычаем, что гласил: мужчине должно доить кобыл, женщинам – коров.
Но все взгляды раз за разом возвращались к белой будто снег юрте Сурбатаара – владыке аула, у которой стояли вооруженные слуги и четыре косматых коня. Ждали… Ветер шевелил ткань шатров, кисточки и ленты на жердях.
– Ступай, – Гунна подтолкнула Конина рукоятью нагайки по направлению к юрте. – Не заставляй Даркана Ульдина ждать себя и злиться.
Он взглянул на нее растерянно, как конь, запутавшийся в веревке. Открыл было рот, но не сумел ничего сказать, только сгорбился и пошел ко входу, закрытому войлоком с тамгой Ульдинов, которая представляла собой полумесяц, лежащий рогами вверх, с вертикальной чертой на нем. Все не спускали с него глаз, следили за каждым шагом. Невыносимая мука.
Стражники пропустили его без единого слова. Медленно, боком он переступал через порог; если на него наступишь, можно потерять голову. И не только…
Внутри было темно и дымно, потому что на камнях под круглым дымником горел огонь. Сурбатаар Даркан Ульдин сидел у очага, на горе подушек и шкур. В левой, женской половине юрты находились две старые жены, служанки и родственницы, сидевшие на корточках между лавками с водными мешками и кубками для кумыса, богато расшитыми макатами, костяными иглами и расписными сундуками. Женщин было больше, чем мужчин; по ту сторону юрты подстилки и шкуры казались пустыми и неиспользуемыми, а сидел на них всего один человек – высокий, с остроконечным черепом и длинной бородой, подстриженной треугольником и придающей его лицу выражение морды задумчивой крысы. Вокруг распространялся запах кожи, потому что сидел он на старой шкуре – подстилке, сшитой из таких рваных и старых кусочков кож, мехов и блестящих бляшек, что в Лендии такое могло послужить лишь чучелу в поле.
Ульдин сунул в рот длинную трубку для курения степной травы; увидев Конина, кивнул ему, сделал приглашающий жест. Указал на место напротив себя, у огня.
Юноша подходил выпрямившись и только перед отцом рода склонился, тяжело пал на колени и ударил в шкуры лбом.
– Конин, – медленно и спокойно сказал Ульдин, чуть улыбаясь, что придавало его сморщенному лицу добродушное выражение, так редко встречающееся среди хунгуров. – Ты у нас уже больше десяти лет. Вырос, окреп, становишься мужчиной…
Конин слушал его, словно ничего не понимая.
– Но ты все еще не говоришь. Ничто и никто не может заставить тебя подать голос, хотя у тебя есть язык, не приросший к нёбу, есть все члены и голова твоя в порядке. А глупая голова – самый большой недруг ног и всего прочего тела.
Конин открыл рот и бессильно покачал головой.
– Знаю, знаю, – ласково проговорил Ульдин. – Что-то сидит в тебе, не позволяя и звука произнести. Может, ты слишком много пережил, чтобы об этом рассказывать. Знаю, потому что мой аул был свидетелем вещей, о которых и камни молчат. Но я вызвал тебя, так как хотел бы… помочь. Рубрук, шаман, послушает голос в твоей душе, посоветуется с ней и скажет нам, что с тобой.
По его призыву встал худой, тертый жизнью мужчина. Его движения были резкими и быстрыми. Он припал к стоящему на коленях Конину, принялся обходить его слева и справа, нюхать будто пес. И вдруг вытянул из-под полы потрепанного кожуха и бросил в огонь горсть трав. Встало пламя, так, что женки от неожиданности подпрыгнули; пахучий дым ввинтился в нос, жар давил.
И тогда Рубрук вынул из-за спины бубен козлиной кожи с длинной рукоятью, через которую проходил прут с подвешенными к нему колокольцами. На выпуклой стенке виднелись рисунки сплетенных, пожирающих друг друга лиц.
Шаман ударил большой палицей. Необычной – то была голова: высушенная, с натянутой на щеках кожей, но маленькая, словно принадлежала ребенку. Рубрук вынул из ее рта деревянную палочку, а затем принялся бить людскими останками в кожу бубна, звякая колокольцами. Когда это случилось, изо рта головы вырвалось горловое низкое, хриплое пение.
Конин по-прежнему стоял на коленях. Шаман обходил его, бил в бубен, все сильнее и яростнее, прыгал, свистел, кричал, мелькал в клубах густеющего сладковатого дыма.
И наконец замер, приставив голову к груди Конина так, что она почти коснулась его сморщенным ухом. Потом шаман приложил голову к своей и прикрыл глаза, будто прислушиваясь.
И правда, сморщенные губы перестали петь. Шевельнулись, издав едва слышный звук: гудящий, чужой, раздражающий уши.
Рубрук замер. Перестал брякать колокольцами; после хаоса его музыки тишина ударила по всем точно гром. Шаман всматривался в Конина, будто в степного духа. И ринулся назад, цепляя за столики, вещи, переворачивал в тесноте юрты седла, стойки с луками, щиты. Пока не добрался – пятясь задом словно рак, – до Ульдина, и тогда наклонился к его уху. Никто не услышал, не догадался, что он произнес. Это было единственное слово. Сразу после этого Рубрук будто стрела понесся ко входу. Перевалился через резной порог, едва не наступив на тот, отбросил завесу и исчез, переполошив всех, только не Конина. Женщины и жены Ульдина кричали, вскакивали со своих мест, маша руками, словно пытаясь отогнать невидимое зло; неловко хватались за фигурки, изображавшие мужчин и женщин, подвешенные у стен.
Только Конин не двигался. А Ульдин на миг вскочил с места и махнул рукой в сторону жен и служанок.
– Прочь! – крикнул. – Прочь! Позовите Орхана! Пусть он придет!
Возле входа вскипело. Женщины убегали, ныряли в отверстие, протискиваясь и сбиваясь в кучку, испуганно переговариваясь. С другой стороны врывались вооруженные саблями и топорами стражники – в панцирях из кожаных чешуек, стеганых кафтанах, шапках с рогами и с переброшенными через спину колчанами.
Ульдин осадил их одним движением руки. Потом указал на Конина: стража сразу обступила его, смешавшись.
Отец аула медленно встал, кривясь, сошел по коврам и шкурам. Когда поднял руку, стражники схватились за оружие – свистнули выхваченные из ножен кривые сабли с округлыми гардами и выгнутыми рукоятями, обложенными костью.
Отец поднял руку и…
Медленно опустил ее, положив ладонь на голову Конина.
– Всякий из нас должен пройти Дорогу Жизни, – проговорил. – От Матери-Земли к Матери-Небу, по Древу, на котором тебе помогут лишь аджемы побежденных врагов: их головы укажут дорогу и опасности. Ты служил мне как невольник; Бокко, Феронц и другие сыновья карачей яро преследовали тебя. Нынче ты лишишься дурных мыслей, потому что это было испытание. Чтобы я смог униженно вознести тебя между прочими. Помогите ему встать!
Вдруг Конин оказался в хватке четырех мужчин, которые медленно, но решительно подняли его с кошмы, придерживая и не давая лишней свободы.
– Нынче судьба твоя переменится, Конин, – продолжал Ульдин. – Некогда мой брат Бутухар взбунтовался против кагана Горана Уст Дуума. И за этот проступок владыка степи приказал выбить всех мужчин в моем роду. Взрослых и мальцов, не только тех, кто не мог пройти под чекой повозки, но даже малых детей. А мне сказал: тебя, Сурбатаар, я делаю последним свидетелем моей мести. Живи и помни, а всякому скажи, чтоб тот использовал разум, прежде чем поднимет свою нечестивую руку на Господина Степи. Живи и смотри, вспоминай до конца своих дней. Теперь нет уже в ауле Ульдина мальчиков и мужчин, кроме сыновей невольников и нанятых мной стражников. Нет их смеха, они не соревнуются в конском беге, как молодые соколы в степи. Пойдет род в дочерей и исчезнет. Мои сыновья, – он посмотрел на левую часть юрты, пустые, старательно застеленные сиденья, – слишком коротким оказалось для них Древо Жизни. А я – что ж… я живу и… помню.
Когда он это произнес, из его глаз полились слезы, будто сверкающие частички мрачной души кочевника.
– Оттого нынче ты станешь моим товарищем. Отныне станут тебя знать как Ноокора Конина. Носи за мной щит и лук, следи за порядком в ауле, вставай за спиной в бою. А теперь – очистись. К огню!
В полутьме блеснули чуть искривленные ножи: один, второй, третий.
Опустились, пробивая, разрезая на две половины потрепанный плащ Конина, сильные руки срывали тот со спины парня; снимали косматую дырявую шапку, резали пояс из скрученной шерсти; дергали вонючие, прогнившие шаровары. Все это бросали в огонь, и притом глава рода бормотал формулу, древнюю как Бескрайняя Степь.

Тридцатиголовый огонь-матерь!
Сорокаголовая девица-матерь!
Варящая все сырое,
Разогревающая все замерзшее,
Приди к Конину, окружи, будь отцом.
Приди к Конину, прикрой, будь матерью.
Ты, которая омыла грязь в озерной воде,
Ты, которая отрезала пуповину белой щепой.
Которая сошла по жертвенному столпу!
Не дай испугать Конина.
Злому глазу его не показывай!

– Принесите одежды моего сына! – загремел Ульдин. – Пусть носит их с честью!
И Конина переодели в рубаху, белую как свежий снег. В коричневую деэлю, застегиваемую сбоку и перехваченную поясом, завязываемым справа. Надели новые широкие штаны и войлочные сапоги с круглыми загнутыми носами. И наконец склонили голову, натерли волосы маслом, принялись скрести по черепу и темени острым ножом, брея. Спутанные толстые локоны тут же бросали в огонь.

Если придет злой дух!
Натяни тогда золотой лук!
От злого порыва охраняй!
Ничего дурного не допускай!

Ему побрили голову в форме квадрата, оставив волосы только на висках, сплетя их в косички, что опускались на щеки и шею. И тогда Ульдин положил ему руку на грудь.
– Вставай на колени, Конин! Вставай смело!
Сунул руку в котел и вынул кусок вареной баранины. Медленно вложил тот в рот юноше.
– Ешь мою еду! – крикнул. – Пей мой кумыс. Ступай по моей земле. Будь послушным!
Конин не мог ответить, только кивал.
– Носи за мной лук, вставай на бой. Слушай, что я скажу. И не оставляй меня, Ноокор Конин! Ноокор! Ноокор!
– Он Ноокор! – кричали воины.
И тогда Ульдин опоясал его кованым поясом со свешивающимися пластинами, дал короткий лук и сагайдак, полный стрел. Легкую саблю с клинком, подобным смычку, и изогнутой рукоятью, оправленной в черную кожу. На голову ему надел остроконечный колпак из шерсти.
Тогда его взяли за руки и поставили ровно. Он стоял между ними, точно свобода добавила ему роста: стройный как береза меж карликовых кустов. Ульдин указал ему на дверь:
– Ступай, Конин! Выглядишь совсем как Негли, мой сын. Будь у тебя еще кожа посмуглее… Хорошо, я тогда тебя выбрал. Но пойдем взглянем на твой аул. Нынче тебе станут кланяться, как ты кланялся вчера. Аул не богат, я знаю. Но попомни мои слова: хоть дырявая юрта, но моя. Хотя нечесаная баба, но моя жена!
Они пошли к выходу.

* * *

По сожженной до темной желчи степи, меж белыми юртами, темными шалашами, многочисленными стадами скотины и коней. Под горячим степным ветром, что рвал пологи юрт, Сурбатаар Ульдин показал Конина всему аулу. Шли они вместе: первым – отец в длинном хулане, украшенном серебряной и золотой тесьмой, обшитым мехом; он казался толстым, а за ним – Конин в деэле, стройный и высокий, возвышающийся над согбенными фигурами людей племени и невольниками. Выделяясь на фоне беловатых одежд и длинных, высоких, будто пеньки, шапок обеих жен и одной дочки Ульдина. Все смотрели на них молча, щурили неподвижные глаза, привыкшие к вспышкам гнева, резкому солнцу и степному ветру, не удивлялись ничему.
Отец аула показывал на Конина.
– Отныне не смейте его обижать. Отныне бейте ему челом, потому как он стал моим слугой, товарищем. Ноокор Конин! Ноокор.
И вдруг все, сперва жены, потом остальные бабы, наконец, старики и новые невольники, стали падать на колени. Одни машинальным движением, которое ничего не значило, обученные сменяющими один другого владыками. Другие медленно, словно во гневе, мрачно глядя исподлобья. Будто не веря, что Ульдин… сделал то, что сделал.
Горячий ветер рвал пологи юрт и дергал их, шатал шалаши, затем помчался в покрытую синевой степь, над которой собирались высокие белые тучи, сверкающие поверху льдом, будто шлемы часовых.
Конин шел – сперва вдоль семейства Ульдина, двух его жен, дочки Гунны и ее служанок. Девушка не преклонила колени, лишь поклонилась. Когда отец аула сжал его за локоть, он и сам поклонился, упал на колени, ударил им челом, как новопринятый, возвышенный из рабов.
Дальше просто собирал поклоны и челобития новых и старых невольников, слуг, ближних и дальних родственников – некоторые были искренни, другие совершались без особого желания. Ульдин отпустил его руку, улыбнулся.
– Выбери двух рабов. Чтоб они шли с тобой как тени, служили тебе, как лучшие кони или псы. Это твоя собственность, их души принадлежат тебе. Я, Даркан Ульдин, дарую тебе их, словно бы дарую пса или сокола!
Конин поводил взглядом по неподвижным лицам, когда услышал эти слова. Шел, принимая поклоны, и остановился перед толстым Бокко.
Хунгур был в замешательстве, переступал с ноги на ногу, но послушно согнул выю, упал на колени, с трудом подобрав толстое брюхо. Засопел, потея, хотел коснуться лбом земли, но Конин не позволил.
Указал на него и посмотрел на Ульдина, который только кивнул.
И снова Конин спрашивал взглядом, указывая на Бокко.
– Даю тебе первого из рабов. Отныне он твой, как колчан, как лук, как все мы принадлежим кагану и Матери-Земле, Конин.
И тогда юноша потянулся к боку. Отстегнул пояс с колчаном, отложил в сторону – Ульдин поднял глаза от удивления. Думал, Конин хочет отдать его дар или опоясать им Бокко, делая из того достойнейшего слугу. И верно, Ноокор дернул хунгура за руку, потащил с силой, которую трудно было ожидать от его жилистого тела.
И вдруг, распрямляясь, ударил Бокко прямо в живот. Сжатым кулаком!
Невольник подпрыгнул, застонал, неуверенно замахал руками. Но Конин не дал ему шанса. На глазах всего аула он принялся бить Бокко. Жестоко, без милосердия, по-хунгурски. Бить изо всех сил, изо всей мочи, раз за разом. В толстое лицо, живот, пах, снова в пах. Так быстро, что удары казались молниями.
Бокко закричал, а потом лишь хрипел, давясь слюной. Упал навзничь, маша большими жирными руками в воздухе и тщетно пытаясь сбить удары, заслониться от них.
Всё впустую! Прежде чем кто успел вмешаться в драку, Конин прыгнул на него, будто рысь, сел на толстом брюхе и принялся молотить раз за разом толстое лицо, с размаху: в подбородок, в челюсть, в зубы, в нос!
– Ноокор Конин! – завыл чей-то голос. Из рядов невольников выскочил худой низкий человек в потрепанном кафтане и колпаке, которые теперь пригодились бы разве что на выстелку под постель в юрте. Бежал с ужасом на сухом лице. – Оставь его! Я, Айбек, прошу тебя! Оставь, пес, навозный жук! Еще вчера ты лизал нам раны… А сегодня убиваешь! Сто-о-о-ой!
Сурбатаар Ульдин заступил ему дорогу. Хотел схватить за кафтан, но Айбек сумел проскочить мимо словно змея. Оттого Ульдин просто сбил его с ног, ударив плечом. Его сразу схватили двое стражников.
– Конин! Оставь сына! Ос…
Ноокор Конин, новый товарищ Ульдина, ударил в широкую морду Бокко с такой силой, что нос того хрустнул и провалился внутрь черепа. Глаза хунгура затянуло словно бельмом, веки затрепетали. Кровь полилась из деформированных ноздрей, изо рта, из ушей. Пятнала кулаки и руки, означивала свежими каплями лицо разъяренного Конина.
– Матерь-Земля! – рыдал Айбек. – Что ты сделал с моим сыном?!
Он бросился бы на спину Конина. Возможно, поднял бы на него в ярости кулаки, но стражники оттянули его от бьющихся. Старик не прекращал попыток – рвался из хватки, дергался, бросался, выл.
Конин бил все слабее, медленнее, уже скорее машинально, чем в гневе. Наконец он замер и посмотрел на изуродованное лицо Бокко, сидя на нем, как воин старых времен на побежденном столеме.
Затем он выпрямился, встал – все одним резким движением, словно зверь, словно бой вообще его не касался. Оставил за спиной окровавленное тело с разбитым черепом, запавшими глазами и кровью, что стекала на бурую землю.
И легко, униженно, почти просяще поклонился Ульдину.
– Что ты… – прошипел сквозь зубы отец аула. – Я не знал, что ты такой…
Конин уже бил челом, покорный как пес, как раб; но теперь он был не рабом, а товарищем.
А товарищу прощалось больше. Намного больше.
Сзади в хватке стражников рвался Айбек, отец Бокко. А потом уже только раскачивался вперед-назад, с перекошенным ртом, со слезами на глазах. Сухой, худой будто щепка, всю жизнь он отрывал от себя лучшие куски, чтобы выкормить единственного, благословенного сына.
– Ой, Мать-Земля! – стонал он. – Что же ты сделал, Ноокор! Аджемы! Аджемы! Каблис! Отомсти-и-ите!
Никто, кроме него, не выказывал никаких чувств. Пустые, бессмысленные взгляды, сожженные солнцем лица, белые, будто маски, лики женщин. Никто не кричал, не шумел. Никто не плакал.
– Ступай, – Ульдин указал в степь. – Возьми Гунну и отгоните наш табун к Тургаю. Возвращайся, когда ветер выдует у тебя дурные мысли из головы. Когда станешь пустой и чистый, как хорошо высушенная кожа.
Конин отступил, но, когда поднялся, подошел туда, где стоял Феронц, и махнул ему окровавленной рукой.
Парень аж подпрыгнул, в его темных глазах был ужас. Руки тряслись, все тело ходило ходуном, ноги ослабли.
Он пал на колени, когда Конин схватил его за полу кафтана. Ноокор оглянулся на Ульдина, поднял вверх два пальца левой руки, словно говоря: двух, ты обещал мне двух!
Отец аула покачал головой.
– Я не каган, чтобы расставаться с людьми так легко, будто они – старые башмаки. Ты нынче сделался как пес-касар, грызущий собственных щенков. Как скальный тигр, который бросается на гору. Как рябой лев, который не может сдержать своей ярости. Потому ступай в степь и подожди.
Конин приложил руку к открытому рту, отнял ее, поставил плоско и подул.
– Я дал обещание. Да, – вздохнул Ульдин. – Не зная, что ты сделаешь. Что ж, гору давит снег, а человека – старость.
Конин положил руку на голову трясущегося Феронца и показал тому на коней. Ульдин закусил губу, переступил с ноги на ногу, но лицо его осталось спокойным.
– Возьми его и езжай. Я выпустил слово и уже не поймаю его. Но помни, гнев – плохой советник, хуже обезумевшего коня.
Конин ударил челом, а потом встал: дикий и кипящий энергией, будто злой дух, обезумевший конь – Каблис, который мешает людям идти по Древу Жизни, сбивая с доброго пути. Дернул Феронца, потянул его за собой.
Ульдин прикрыл глаза. Повернулся к юрте, одним жестом посылая остальных к их занятиям, которые были как и в день рождения мира и какими останутся, когда Матерь-Солнце остановится в своем беге. Он шел, а перед юртой сидела какая-то фигура. Гоэлум – старшая и самая несчастная жена. Двоих сыновей, которые у него с ней были, забрала воля кагана. Теперь она смотрела на него неспокойными желтоватыми глазами.
– Я говорила, чтобы ты не отрывал собственный воротник! – сказала она. – Конин плохой. Он подлый. Каблис идет по его следам. Так бывает, когда белая кобыла рожает черного жеребенка. Он… не наш! Это лендич, подлый раб, сучий сын!
– Тише, моя милая. Тише, успокойся. И помни, волк – не брат корове. Хороший каган – сильный каган. Ласкового божка и псы лижут.
Он отвернулся и долго смотрел на отъезжающего прочь Конина. И первый раз за свою непростую жизнь он почувствовал, что, возможно, сделал ошибку.

* * *

Конин сел на коня, почти не опираясь на стремена, прыгнул как белка на Дикого Амана, а жеребец чуть не подскочил, махнул головой и сразу рванул рысью. Хороший был конь: черный, с белыми отметинами на ногах; но слишком резкий, потому звали его Диким. Юноша удержал его на узде, придавил непокорный зад весом; тогда жеребец присел на задние ноги, недовольный, что кто-то хочет удержать его в беге. Конин оглянулся на Гунну и Феронца. Указал направление, ослабил поводья, чуть наклонился в седле, помахал. И пошел длинной рысью с места, сдерживая бег ярого жеребца. Товарищи его направились следом. Пролетели мимо белых и серых юрт, миновали бьющиеся на ветру попоны, развешенные на окружающих аул веревках – тамги со знаком рода Ульдин, – и выехали в степь, что дышала жаром, солнцем и ветром.
Стадо паслось неподалеку. Волновалось и перемещалось по полю, полному сухой, вытоптанной и – прежде всего – выеденной травы; его загоняли собаки и трое черных от солнца, морщинистых лицом пастухов, невольников настолько старых и втиснутых в столь древние кафтаны, что они казались обрубками дерева, высушенными ветрами и солнцем, а не людьми. Один вскинул голову, а когда Конин показал украшенный пучком конского волоса пернач, тотчас опустил глаза.
Дикий Аман дернул головой, увидев других коней, шел тише, а порой – ускорялся, когда Конин объезжал табун слева, высматривая кобылу-вожака. Жеребцы перед ним сбивались в кучу: крепкие, с сильными ядреными задами и широкими темными гривами. Все мускулистые, означенные на задах тамгой кагана – той, что состояла из двух полумесяцев, словно перерезанные мечом, искривленные в болезненной гримасе губы. Коней выпасали люди Ульдина, но те были собственностью владыки Бескрайней Степи. Это дань, которую из года в год приносил искалеченный, обреченный на вымирание род. Бо´льшая часть коней, опустив головы, рвали остатки травы; порой хватало просто клацнуть зубами, чтобы отогнать тех, кто слабее, от еды получше. Иной раз помогало ржание, пинки, оскал зубов. Табун из-за этого волновался, но стоял на месте.
И тогда Конин заметил предводительницу табуна. Красивую, белую словно молоко кобылу с темной гривой и большими глазами. Дикий Аман кинулся к ней, быстро переставляя ноги, рвался в галоп, но юноша изо всех сил удерживал его, приседал, нажимал собственным телом на крепкий, упругий зад коня. И наконец, щупая под полой деэлы, нашел костяной свисток, сунул в рот; все еще всматриваясь в предводительницу, сильно и длинно свистнул…
Слишком резко: Дикий Аман испугался, прыгнул в сторону, звук раздался не позади кобылы, а слева от нее. Вместо того чтобы подтолкнуть ее вперед, привел к тому, что она закрутилась, испуганная, и пошла на юг вместо востока – побежала вперед, прижав уши, напуганная, но внимательная. И тогда, по ее знаку, двинулся весь табун – разгоняясь волной гибких вороных, гнедых, пятнистых тел, вскидывая шеренги голов.
Дикий Аман дернулся и поспешил вслед табуну. Конин вдруг оказался посреди разогнавшегося, разгоряченного табуна, отталкиваемый вправо-влево галопирующими конями, над морем косматых голов, оглушенный крепчающим стуком копыт.
Табун уже гнал, мчался на юг, словно лава гонимых ветром грозовых туч. Грохот, монотонные удары сотен копыт вверчивались в уши, сухой горячий ветер хлестал лицо, свистел в конских ушах, охватывая лошадей безумием, желанием бежать без остановки. Сожженная сухая степь убегала назад, неслась, отталкиваемая тысячами копыт: всё дальше, до границ зрения, медленно сдвигалось на фоне мощной линии гор на юге.
Конин перебросил поводья на шею, привстал в правом стремени, уводя Дикого Амана в сторону, чтоб пройти позади предводительницы – развернуть ее на восток, в сторону Тургая, реки, что текла широким ущельем и где еще вдоволь весенней травы. Это было непросто: табун то делился на меньшие группы, то сбивался снова, и юноше приходилось едва ли не расталкивать разогнавшихся коней, мчаться за чащей ритмично переставляемых ног. Он услышал свисты: Феронц и Гунна старались обойти табун справа, испугать свистками и ударами нагаек, столкнуть коней влево, в нужную сторону.
Бах! Не останавливаясь, они ворвались прямо в неглубокий яр, пронеслись через высохшую речку, поднимая тучи пыли по ее берегам. Конин увидел, как волна голов поднимается, идет вверх, вырываясь на равнину. Табун гнал в диком беге, по местам, где дорогу ему то и дело перерезали высохшие потоки; мчался почти обезумев. Море конских голов поднималось будто волна, ломающая приморский хребет. Конин наклонялся в седле, расслабившись и позволив Дикому Аману перепрыгивать препятствия.
Они уже были справа от кобылы-вожака. Конин делал, что мог, чтобы приблизиться: ударял коня пятками, бил нагайкой, раздавая щедрые удары по лбам и спинам вокруг. Расчищал себе место – ненадолго, потому что табун то и дело вливался в проходы между скалами; когда же он в такие моменты притормаживал, начиналась толчея, ржание, толкотня. Кони посильнее пинались, били копытами и кусали тех, кто послабее, сражаясь за место. Наконец табун вырвался на пространство, рассыпался, расходясь в стороны.
Конин засвистел в отчаянии. Не мог добраться до кобылы, потому что даже Дикий Аман, с человеком на спине, не мог догнать более опытную предводительницу. Конин почем зря махал нагайкой, оглядываясь в поисках товарищей. Табун мчался все дальше, словно не думая останавливаться.
И тогда вдруг кто-то выскочил перед Конином. Столкнул его влево, оказавшись круглым мокрым конским задом перед мордой Дикого Амана. Худой всадник в кафтане и колпаке из меха степного лиса. Феронц!
Влез перед Конином, оттер его и, склоненный, погнал за предводительницей. Но не чтобы ее догнать. В его руке была гурга: длинная гибкая жердь с петлей на конце. Он наклонил ее, набросил – с первого раза не попал. Со второго оплел шею белой кобылы, сжал ту и потянул влево, на восток, направляя на нужный путь. Тормозил ее, давил, задерживал – так, что начинали притормаживать и прочие кони. Уставшие, в пене, они перестали нестись галопом, переходя на быструю рысь.
И поворачивали: табун заходил на восток, влево; горы и скалы на далеком горизонте смещались, впереди же открывалась бескрайность темно-зеленых, сожженных солнцем степей.
Наконец, когда они начали спускаться вниз, перед ними блеснула серебристая лента Тургая. Огромные плоскости степи вели к реке, испятнанной по берегам полосами буйной зелени.
– У-у-у-у! У-у-у-у! Ши-и-и-и! Ши-и-и-и! – успокаивал гортанным напевом табун Феронц. Кони шли тише по мере того, как успокаивалась предводительница. Съезжали вниз с тихим шумом копыт. Наконец выехали на каменистый склон, идущий к серебряному зеркалу воды…
И тогда Конин подъехал к Феронцу слева. Одним движением хотел ухватить его за руку, стянуть с коня, сбросить вниз, под копыта несущихся лошадей!
Промазал, потому что хунгур ударил коня пятками; противник ухватил только полу кафтана, выскользнувшую из его пальцев.
– Ты не умеешь гнать табун, Ноокор Конин! – заорал Феронц. – Ты не наш! Приблуда! Чужак! Песий сын!
И тогда Конин ударил коня нагайкой, послал вперед, нагнал своего бывшего преследователя, желая заступить ему путь слева.
И крикнул. Коротко, рвано. Въезжая на берег, Дикий Аман наступил на острую ветку. В последний момент, спасаясь, отошел вправо, внезапным ударом сталкивая коня Феронца с дороги. Но наткнулся на кучу камней, его ноги заплелись…
Свалился на землю как тяжелый мешок. Конин перелетел через голову коня, кувыркнулся, упал в истоптанную грязь на берегу речки. Удар был настолько сильным, что у него даже не было сил застонать. Он только прикрыл голову, прижал руки к телу и почувствовал, как ураган копыт проносится рядом. Его обдали брызги грязи, он получил камешками из-под копыт, но хунгурские кони пощадили. Лежал, пока все не стихло. Земля, казалось, колышется в ритме его сердца; прошло немало времени, прежде чем он смог вздохнуть, перебороть боль, сжать ее в себе и в груди.
И тогда услышал, как кто-то выкрикивает его имя. Табун уже пошел, пролетел над водой, остановившись на зеленоватых осенних степях по ту сторону речки, разлился, разошелся по пастбищу. Он видел только вороное пятнышко: Феронца, который свистом и ударами батога отгонял мокрых, покрытых пеной коней от воды.
Гунна ехала шагом, не позволяя своему Сабуру опускать голову. За поводья вела Дикого Амана, который, к счастью, не сломал себе ног.
– Конин! Конин! – крикнула.
Подъехала на рысях, спрыгнула с коня, привязала поводья Амана вокруг передней луки собственного седла. Когда Конин встал, они встретились взглядами.
– Конин! – улыбнулась она заговорщицки. – Я знала, что ты будешь цел и невредим. Падение с коня не убьет настоящего хунгура.
Он не улыбался, стоял вовсе на нее не глядя – прикипев взглядом к далекому Феронцу.
– Конин, – протянула она руку и коснулась рукава его кафтана, теперь грязного; сразу отдернула ладонь, словно испугавшись. – Ты хотел убить Феронца. Я все видела. Не бойся, я не скажу отцу…
Он покачал головой, сильно и решительно.
– Я знаю… – прошептала она. – Я тебя понимаю. Месть – закон хунгуров. Феронц… унижал тебя. Он заплатит. Чем позже, тем больнее.
Конин двинулся вперед, прямо в воду. Забрался на обомшелый камень, омываемый ленивым течением Тургая, присел, склонился и протянул руки к воде, но не сунул их в реку, словно его вдруг удивило собственное отражение.
– Сурбатаар Ульдин слабый, я знаю, – продолжала Гунна. – Он испугался смерти братьев и сыновей, всю жизнь боялся кагана. Еще две-три зимы, и у него не останется сил, чтобы удержаться в седле, он не сумеет править аулом.
Конин тряхнул головой. Погрузил руку в воду и принялся мыть, протирать лицо, смывать с деэлы грязь.
– Что ты делаешь? – обеспокоилась Гунна. – Не смотри так долго в воду, а не то Каблис взглянет на тебя и поразит огненной молнией.
Он не обращал внимания на ее слова, но прервал омовение.
– Ты не слушаешь! Ты глупее осла, упрямее старого барана! Ты не хунгур, сразу видно!
Но не могла отойти от него. Сделала один шаг, второй, забралась на камень.
И, поддавшись женскому любопытству, опустила глаза, посмотрев в воду.
Увидела свое лицо, а рядом – мрачное и худощавое – Конина.
И неясный, расплывающийся в воде лик, покрытый кровью. Жуткий, с красными глазами. В трещинах, словно лицо древнего камня.
Она вскинула голову – они были только вдвоем. Кем был этот третий… О Мать-Земля, теперь он стоял за Конином, она видела в воде его жестокое, искалеченное лицо сразу за головой Ноокора. Смотрела, как оно распахивает пасть, полную обломанных зубов, и вдруг втыкает те в голову юноши, словно желая прокусить его череп!
Она вскрикнула и вскочила, ведомая страхом. Дернула Конина за плечо с силой, о какой и сама не подозревала. Оттянула его, он качнулся и опрокинулся на спину.
– Не смотри в воду! Он там! Духи-защитники! Кто это? Кого я там увидела?! – кричала она в испуге, забыв, что парень немой. – Кто это? Прячется в воде. Я ведь говорила, что вода – дурная!
Конин не слушал ее, не отвечал даже жестами. Неожиданно он вскочил, выпрямился. Показывал на что-то рукой. На что-то за ее спиной.
Через мгновение она и сама услышала. Топот копыт. Со степи приближалась группа всадников. Три, может, четыре десятка воинов. На прекрасных конях, украшенных на груди бунчуками, в панцирях из золоченой чешуи и юшманах – кольчугах с пластинами на груди. Они удобно сидели в седлах, будто вельможи, и над ними реял конский хвост бунчука. Летели быстро, раскачиваясь в такт галопу, разделялись на две, четыре группы, обходя их со всех сторон.
Дневная Стража кагана. Волчьи псы Тоорула, сына Горана, владыки Бескрайней Степи…
Конин вдруг приобнял Гунну рукой, словно желал заслонить девушку от их хищного взгляда. Они были уже рядом.

* * *

Окружили их плотно, так, что было не выйти, не выскочить. Широкоплечие, мощные хунгуры в броне, сверкающей золочеными бляшками. В дорогих деэлях и шапках из меха степных зверей. Все с саблями и луками у седел, у некоторых – щиты, украшенные рисунками голов убитых врагов. Сами же головы – набитые соломой и засушенные – колыхались у седел. Дневная Стража кагана. Выглядели они как неловкие медведи на лошадях, а их лица были неподвижны словно маски.
Самый толстый из всадников и одновременно наиболее богато одетый, в панцире из переплетенных ремешками доспешных пластинок, с луком у бока и в огромной шапке из степного волка, украшенной рогами, почти наехал на Конина и Гунну. Остальные сомкнули круг. Кони фыркали, били копытами по воде, поднимая дождь капель.
– Чьи вы люди?! – произнес воин. – И откуда?
– Я Гунна из рода Ульдина, из аула Сурбатаара. Там, на коне, – указала на жеребца, которого успел схватить один из гвардейцев, – увидите нашу тамгу.
– Я не тебя спрашиваю, женщина, – хунгур указал нагайкой на ее товарища. – Спрашиваю его. Жена – только украшение головы мужа, думает его разум.
– Он не ответит. Это Ноокор Конин, товарищ моего отца. Он не говорит.
– Не говорит или не хочет? – гвардеец вперил темные глаза в юношу. Сам был старый и толстый; пышные усы расходились над губой на две толстые кисти и добавляли ему строгости. По бокам головы свисали два широких меховых отворота, скрывая шишак. – Что вы тут делаете?
– Оставьте его. Я Даркан Гунна, а вы въехали на земли нашего кочевья. Это я должна спрашивать вас, зачем вы тут!
Воин выдернул из-за пояса золотистый пернач, украшенный белым конским волосом, тряхнул им.
– Ты стоишь перед Альмосом, джазу нойаном Дневной Стражи великого кагана, – выпалил. – У меня его ярлык величайшего послушания. Я могу приказать вам, что захочу, даже ходить на четырех ногах и лаять, вместо того чтоб говорить; могу отдать ваших детей в рабство, потому что моя воля – это воля Тоорула, владыки Бескрайней Степи.
– А что мы можем тебе дать? Наши кони тоже принадлежат кагану, мы из них отдаем ежегодную дань. Ты не можешь их присвоить!
– Я знаю свою дорогу и тропы, как хороший конь; я знаю свое место в жизни. Я не хочу от вас ничего. Мы преследуем двух лендичей. Вы их видели? Вы пригнали табун по следам; из-за вас мы их потеряли. Да так, что мне охота сейчас ремни из тебя нарезать!
– Из собственной жены их режь! – выпалила Гунна. – Мы никого не видели, джазу нойан. Впрочем… Лендичи тут? Лендии нет. Что бы они делали в степи?
– Именно это я и хотел узнать. Значит, вы их не видели?
– Нет.
Вдруг он тронул коня лодыжками, подъехал ближе, взобрался на камень, сунул свернутую плеть под подбородок Конина.
– Этот товарищ, кажется, не один из нас.
– Это Конин, невольник, любимчик отца. Мне показать тавро?
– Приказываю!
Остальные тихо засмеялись, принялись напирать конями. Вдруг руки оказались вблизи от палашей и сабель, принялись медленно доставать из сагайдаков луки. Послышался дикий смех – вестник угрозы.
У нее не было выбора: потянулась к груди Конина, так внезапно, что сперва он схватил ее за руку.
– Не сопротивляйся! – прошептала она, когда он с силой удержал ее. – Прошу…
Выдернула полу деэлы из-за пояса, расшнуровала завязки сорочки, потянула ее вбок, обнажая бледную грудь парня. И выжженное на ней родовое тавро, которым клеймили все и всех, что принадлежало Сурбатаару Ульдину – скотину, лошадей, овец, юрты и вещи.
Конин задрожал, когда почувствовал ее прикосновение, и вдруг успокоился, вдохнул полной грудью.
– А те, которых вы преследуете, были означены нашей тамгой? А может, в птичьих головках, что покоятся на ваших плечах, возникла мысль, что я успела сделать ему это, прежде чем мы встретились?
Хунгуры рассмеялись; один, старый, со сморщенным лицом, подъехал так близко, что они, стоявшие, почувствовали горячее дыхание их коня. Бесцеремонно ухватил Конина за плечо, будто невольника или вола, пощупал мышцы, похлопал по спине, причмокнул.
– Это его конь? – Альмос указал нагайкой на Дикого Амана.
– Все, что вы тут видите, принадлежит моему отцу, Сурбатаару. А он, со своим аулом, принадлежит кагану.
– Тогда пусть он садится. Забираем его с собой. На время.
Гунна едва не подпрыгнула. Заслонила юношу собственным телом.
– Это наш человек. Невольник, а теперь – товарищ отца. Находился в ауле, как и множество других.
– Это лендич. Я узнаю` по глазам. По росту.
– Он носит наш знак.
– Каган дал мне пернач и власть, чтобы любого воина, которого повстречаю, я мог присоединить к моему отряду по своему желанию.
– Но не по его.
– Это, повторяю, лендич. Пусть волк гонится за волком. Мне пригодится еще один.
Конин молчал, но не двигался.
– Оставьте его!
Альмос подал знак, и сабли выпрыгнули из ножен, блеснули в вечернем солнце.
– Мы устали и не хотим проливать кровь из-за упрямства женщины, – проворчал сотник. – Ты не говоришь, но наверняка меня слышишь… Садись на коня и поезжай с нами, или эта девка получит в подарок от нас твою голову.
Конин не двигался.
– Не хочешь. Ладно.
Один знак, один поднявшийся кривой клинок.
Гунна взглянула Альмосу прямо в глаза и увидела там смерть. Опустила голову.
– Поезжай, как они говорят! – простонала она. – Они имеют право взять тебя! Ну, езжай, я ничего тут не сделаю!
Он двигался механически, как манкурт, когда отвязывал поводья Дикого Амана от седла Гунны.
– Вперед! – Старый хунгур ударил его нагайкой по спине. – Солнце заходит, выходят духи и аджемы. Если ты боишься умереть, тебе и жить не стоит, Ноокор.
Конин медленно уселся в седле, остальные сразу окружили его, и хорошо еще, что спрятали оружие. Двинулись рысью, потом галопом, не оглядываясь.
Гунна смотрела ему вслед, запоминала, как он уезжал – один среди стражников, выше и горделивее их, точно молодой дубок в хвощах.

* * *

Иснова степь бежала из-под копыт, расстилалась впереди. Издалека – лишь чуть волнистая, обрамленная далекими горами, вблизи она оказывалась землей, взрезанной морщинами: ярами, звеньями скал и провалами.
Хунгуры опередили Конина; лишь несколько держались позади; присматривали за ним, хотя парень не подавал и знака, что намеревается убегать.
Согласно приказаниям Альмоса, они сделали несколько кругов вокруг скал и изгибов Тургая. Искали следы за широкой полосой, вытоптанной табуном Ульдина. В Бескрайней Степи любой конь и человек оставляет за собой след, четкий словно тропа. Сломанный сухостой, следы копыт в высокой траве, заметные, даже когда всадники разделялись и ехали поодиночке.
Они искали… Две дюжины пар глаз всматриваются в выжженную зелень степи, внимательные, как птицы, и быстрые, как змеи.
Тем, кто высмотрел что-то, был Конин. Вдруг спрыгнул с коня, присел у кустарника, принялся махать, описывать руками круги. Хунгуры не спускали с него глаз, начали разворачиваться, подъехали к молодому. Конин склонился, показал на сломанные побеги репейника, а когда Альмос приблизился, отвел ногой сохнущие травы, показав высохшие шарики конского навоза. Потом склонился и покорно пал на колени, сгибая шею перед сотником.
С коня слез костистый, сухой хунгур в остроконечном колпаке. Склонился, покрошил навоз руками, попробовал, сплюнул. Посмотрел дальше, ища новые следы.
– Они были тут, прежде чем солнце встало на маковке Матери-Неба, – прохрипел: – У Ноокора Конина глаза как звезды, как у сокола, орла… – причмокнул.
Альмос улыбнулся, но на короткий миг. Махнул свернутой нагайкой.
– На коней! Гоним! Долго мне ждать?!
Ждать не пришлось. Помчались через миг. Один раз найденный след уже не теряли. Шли по нему, как гончие псы кагана; рысью, порой разгоняясь до галопа. Находили всё новые знаки присутствия таинственных ездоков. Было понятно, что те кружили, пытались затереть следы. Тщетно: глаза хунгуров читали в диких полях как в открытой книге. Сперва попытка перейти Турчай: въезд и выезд из реки на том же берегу. Потом несколько новых, взаимно пересекающихся кругов, зигзаги. В конце – снова помог острый взгляд Конина. Лица хунгуров веселели. Они похлопывали Ноокора по спине; он уже был почти свой. К добру или к худу.
Летели степью до самых сумерек. Не спали. Кто мог – покачивался в седле. Осенняя ночь, хоть Княжич и не взошел, расцветилась феерией звезд, дождем падающих огоньков – едва лишь на западе растворился последний отблеск прячущегося солнца. Степь, теперь мрачная и влажная, говорила с ними голосами птиц, шелестом трав, крадущихся животных, далеким воем волка.
Ночь была холодной, но обещала солнечный день. Они ехали шагом сквозь океан трав, справа от них была Осевая Звезда, одинаковая для всех наций, племен и народов. Они ехали на запад, вослед таинственным всадникам, искали путь по звездам, в то время как над ними по темной бездне неба медленно двигался Большой Конь, как некогда, в века камня и дерева, он указывал дорогу к Ведде древним племенам.
Перед рассветом они напоили коней из глинистых луж – мутной мерзкой водой, которая, однако, была не помехой кудлатым коникам хунгуров. Уже в седлах стражники потянулись к сумам и мешкам за полосками сушеного мяса, которое отрезали у губ кривыми ножами. Потянулись за баклагами с кислым кобыльим молоком. Старик хотел подать свою Конину, который единственный отправился в эту поездку без припасов, но Альмос ударил его нагайкой по руке.
– Позже. Как заслужит, так и съест. А пока – вперед, Ноокор. Высматривай зверя! Лети!
Конин выдвинулся в голову колонны. Обожженный солнцем, сгорбленный, в шерстяном колпаке, спадающем на спину и плечи отворотами, он не слишком отличался от хунгуров. Не плакал, не скулил. Шел на Диком Амане, который уже понял, что его ждет долгий путь, а потому следует щадить силы, и стал держаться позади, не рвался вперед.
– Сурбатаар Ульдин будет зол, если ты потеряешь его товарища, – оскалил зубы в фальшивой ухмылке старый хунгур. – Ты должен думать как предводитель стаи, а не как мясник.
– Ульдин уже ничего не значит. Старая овца пойдет на лежку. А старый баран? Куда пойдет он? Только в бездну!
Хунгуры кивали – все, кроме одного. В конце цепочки ехал воин в кожаном панцире и шлеме, что полукольцами надвигался на глаза. Он тоже не выглядел как подданный кагана. С Конином заговорил лишь единожды.
– Не можешь говорить? – спросил. – А ведь язык у тебя есть. Наверняка не хочешь, потому что ты не с нами! Багадыр Альмос, я могу попытаться…
– Оставь его, Глеб, – отозвался старик раньше предводителя. – Ты тоже не наш. Не лезь мне на глаза, дрегович, а то я заставлю кричать… тебя.
Воин кивнул и отвел коня со злой холодной ухмылкой.
День вставал горячий, как бывает в степях в начале осени. Желтое солнце пряталось за туманами на горизонте, чтобы наконец выплыть огромным шаром, начав жарить кожу, прикрытую кафтанами и кольчугами. Забиралось все выше, а они ехали. След не кончался; они находили новые знаки – на этот раз говорящие, что зверь ближе. Погасшее, неумело замаскированное, рассыпанное кострище с отпечатками копыт. Подкованных – это был особенный знак лендичей, поскольку хунгуры не подковывали коней железом.
Близился полдень, когда один из воинов – низкий, широкий в плечах, в кожаном, с набойками шишаке, что опускался длинными клапанами на спину, – склонился в седле, хватаясь за живот, затрясся, а потом упал, словно дуб, на землю. Его конь сделал несколько шагов за остальными, встал, когда старый воин развернул своего жеребчика и свистнул, обращая внимание остальных.
Пожилой хунгур какое-то время ощупывал лежащего, развел полы его кафтана, прикладывал руки к груди, вслушивался в дыхание.
– Он бледный и мокрый, багадыр! – доложил наконец. – Это запор во внутренностях, когда кровь в жилах останавливается, а сердце перестает биться. Нужно положить его в юрте, потому что только битьем в бубны сумеем отогнать духов болезни.
Конин медленно присоединился к остальным. Смотрел на бледное лицо лежавшего, пену на его губах, трясущиеся руки.
– Он не из стражи, – через губу бросил Альмос. – Ты ведь слышал, что нам приказал каган? Летите быстрее птиц, а если отвалятся у вас перья, не подбирайте их. Мы не станем задерживаться. За мной!
Развернул коня на запад, но когда один из хунгуров потянулся к поводьям скакуна, который остался от лежащего, ударил его по руке нагайкой.
– Ну! – пригрозил еще раз, пока тот не отпустил. Поводья тотчас подхватил слуга Альмоса из невольников и поволок вороного конька за собой. Сотник обернулся, будто все это перестало его интересовать.
Безо всяких чувств и эмоций, словно это обычная, повседневная мелочь, остальные разбирали вещи больного. Забрали кривой меч и выгнутый лук в сагайдаке. Сумку с провиантом. Подходили один за другим, но очередность была нарушена: вдруг сбоку придвинулся Конин. Схватил колчан, набитый стрелами с серым оперением…
Удар! Получил в челюсть, снизу, без предупреждения, от высокого хунгура с большими дикими глазами. Конин отлетел, качнулся назад, но не упал. Выпрямился без слова жалобы и понесся вперед, словно бык – с наклоненной головой.
Не смог достать обидчика. Другой воин подставил ему подножку, пнул в голень над стопой, выбив из ритма. Когда Конин падал, дикоглазый ударил его сплетенными руками в затылок и послал на землю. Потом пинки обрушивались раз за разом. К счастью, хунгуры были не в башмаках: кожаные и войлочные сапоги с загнутыми носами несколько смягчали удары. Хунгуры не останавливались, били, топтали; Конин под ударами мотался из стороны в сторону, словно живая тряпка. Еще чуть-чуть – и его оставили рядом с трясущимся, пускающим пену хунгуром.
А потом сели на лошадей и двинулись за сотником, обогатившись оружием умирающего. Никто ничего не сказал, никто ничего не произнес.
Старый хунгур оглядывался, словно высматривая что-то в степи. Подергивал длинный, пропитанный дегтем ус.
– Нет его. Ты легко теряешь людей, багадыр.
– Лучше смотри вперед, а не за спину. Ищи след. А Ноокор вернется.
Старый хунгур молча покачал головой. Но оказался неправ.
Вдруг сзади послышался топот. Дикий Аман летел за ними галопом, заржал жалобно. В седле покачивался окровавленный, побитый, едва живой Конин.
Подъехал к левому боку Альмоса: грязный, со следами крови на лице. Не стонал, не жаловался, покачиваясь на конской спине.
«А он крепкий, – подумал старый хунгур. – Выживет».
Ехали следом лендичей.

* * *

Только в ранних сумерках старый хунгур, который ехал первым, остановил коня и махнул рукой. Этого было достаточно, чтобы они разъехались по траве, остановились в степи, один подле другого, согбенные в седлах мохнатых коней.
Стояли в том месте, где Тургай несся прямо на белые скальные клифы, что заслоняли просторы будто нерушимая стена. Потому река поворачивала тут на север, разливалась неглубоким затоном. Протискивалась между камнями и мелями, подмывала белые пороги, переваливалась через них у ног скал, пока не пробивалась дальше – соединяясь с Санной и с этого места деля с ней поток. На фоне серых в закате скал подрагивала далекая красная точка. Огонь.
Альмос крутился в седле, причмокивал, склонял набок голову.
– Темно, могут нас порезать. Да и как знать, кто там сидит.
Он смотрел на недвижные лица гвардейцев, будто искал в них уверенность и отвагу.
– Мы не станем лезть туда как слепцы. Конин! – это слово было как удар обухом. – Ступай первым. Без коня. Трава скроет тебя лучше, потому что ты худой. А мы… – замолчал. – Ступайте за ним, разойдитесь. Медленно. Если, – посмотрел юноше в глаза, – если увидишь, что это они, – дай знать. Есть у тебя свисток? Есть. Ну, иди.
Глеб тихонько свистнул: почти безголосо, одними губами.
Конин не стал протестовать. Побитый, весь в синяках, он сошел на землю. Чуть хромал, покачивался, но шел, погрузившись в траву по пояс.
Они двинулись следом, когда он почти исчез: примерно на расстоянии хорошего выстрела из лука от огня. Конин крался, идя уверенным плавным шагом, пригнувшись к земле.
И вдруг распрямился. Побежал!
Совершенно не скрывался, словно теперь не имело значения, увидит ли кто его.
Глеб свистнул чуть громче, Альмос привстал в седле.
– Он обезумел словно голодный волк! – простонал. – Вперед! Догоните его, растопчите!
Хунгуры двинулись не скрываясь, потому что уже не было смысла. Рассыпанные широкой лавой в степи, ударили коней нагайками. Заблестели кривые мечи, луки выпрыгнули из сагайдаков, стрелы – из колчанов.
И они пошли, погнали: так, что затряслась земля под ударами широких мощных копыт. Впереди мчался как ветер Конин, за ним – группка хунгуров; воздух прошивал их крик, вой, дикий распев:
– Хы-ы-ы!
Они выскочили к огню, едва ли не наехав Конину на пятки. Но старый хунгур заслонил его от ударов, наехал лошадью на двух самых ярых воинов. Около огня не было никого. Пламя выстреливало вверх от сухих кусков дерева, от шкур, посыпанных конским навозом, но у костра никто не грелся.
– Обман! Они разожгли, чтобы нас приманить, а сами ушли в другую сторону! – прохрипел Альмос.
Конин уже показывал: на север, по течению Тургая, куда-то в поля, где река протискивалась между скалами и останками змиев. Показывал что-то – подняв руку вверх. Два! Двое всадников.
– Дайте ему коня!
– За мной!
Альмос не стал ждать, пока Ноокор вспрыгнет в седло Дикого Амана. Погнал своего жеребца туда, где уходящий свет дня рисовал лабиринт будящих затаенную угрозу форм. Замершее змиевище.
Тут, у меловых клифов, полузасыпанные, поросшие травой и мхом, покоились пожелтевшие, большие, словно колонны, кости. Огромные позвонки, от которых отходили до половины погруженные в землю ребра – длинные, порой странно изогнутые. Растрескавшиеся черепа и челюсти, полные сгнивших, неопасных уже клыков. Кладбище и поле боя доисторических змиев, старых властителей Ведды, убитых в век огня, когда мир был молод и дик; убитых человеческими героями, которые пошли на них войной; вели ту Доман и Ант. А тут было свидетельство жестоких боев, когда змеиных королей и воинов били насмерть на таких вот полях.
Нынче огромные черепа змиевых владык людей и зверей могли только пугать потусторонней жутью. Те, кто воздвиг Ведду из-под водяной бездны; те, кто, согласно язычникам, проложил реки и озера, сформировал горы и скалы, используя для этого свои выделения и мертвые сброшенные шкуры, нынче мог лишь взирать пустыми глазницами на погоню хунгуров за лендичами.
Всадники будто вихрь ворвались меж костями, спутанными хребтами и огромными черепами змиев, что выныривали из травы и сорняков, исхлестанные за тысячелетия ветрами, омытые степными дождями, укрываемые ежегодно снегами. Кони слегка опасались их, но, подгоняемые нагайками, вошли на мертвую землю, идя меж останками змиев. Место это, хоть проходы здесь были шириной с улицу, оставалось лабиринтом. Лендичи могли спрятаться тут, проехать, заметая следы, и выехать с другой стороны. Могли бы, если б не Конин.
Парень находил следы каким-то шестым чувством. Указывал на изрытую копытами землю, где беглецы сворачивали в сторону, – протискивался сквозь узкие проходы меж костями, вел отряд следом, показывая на отбитые фрагменты черепа, потрескавшиеся кости, стоптанную копытом сухую траву там, где они шли. Наконец он снова повел их в степь – от восточного края змиевища, выведя из распахнутых, поросших плющом челюстей змия прямо в травы, бурьян и сорняки.
И тогда они увидели двух беглецов – затерявшиеся в бескрайней степи фигурки, сворачивающие по речному течению, у очередного разлива Тургая.
Двое лендичей; Матерь-Небо! Конин увидел их чуть ли не впервые. Рослые мужчины на высоких стройных скакунах, столь отличных от хунгурских – словно породистая гончая рядом с уродливой дворнягой. Сухие, сожженные солнцем лица. Один был в плоском, цилиндрическом шлеме с наносником, в блестящей броне, с прикрепленной к нему красной тканью. Второй – со сбитым на затылок кожаным чепцом, в испещренном заклепками кафтане, с длинными волосами, подбритыми на висках.
– Вперед! – кричал сзади Альмос. – Матерь-Небо, лавой, хватайте их, хунгуры!
Мохнатые кони пошли степью, будто свора псов, преследующих стадо оленей. Но эти звери были непокорны. При звуках погони, при виде гонящихся за ними, сжавшихся в седлах воинов кагана тот, что в плоском шлеме, крикнул товарищу. Вдруг лендичи разделились – длинноволосый развернулся, прянул конем прямо в воды Тургая, въехал в реку, подгоняя упирающегося коня шпорами, заставил его погрузиться в воду так, что вода достигла его коленей. Потом – поплыли: сперва конь, что вытягивал морду над поверхностью; за ним, вцепившись в гриву – а может, в седло, – всадник.
– Сюда, псы! Сучьи дети! – кричал первый, который остался на берегу: тянул руку, маша кожаной сумой, чтобы обратить на себя внимание погони. – Кобыльи ублюдки, бесы! Ступайте, возьмите меня! Вы ведь это ищете!
Конин затрясся в седле. Слышал и понимал язык лендича! Забытые слова приходили к нему, словно эхо из глубокого колодца. И каждое резало до крови в его сознании.
– На него! – орал Альмос. – Мешок мой!
– Держите, песьи дети! – крикнул лендич в ответ. – Ступайте за ним в пекло!
Стоя на берегу Тургая, он размахнулся и бросил суму так, что та упала далеко в воду. Не приказал долго себя ждать. Конин увидел, как в руке человека появляется узкий длинный меч, как он поднимает на дыбы серо-седого своего коня, ударив его железными шпорами. И кидается – прямо на них!
Все случилось в один миг. Лендич с продолговатым, миндалевидным щитом перед собой – поставленным под углом на переднюю луку, с опущенным, частично скрытым за тем клинком… И летящая к нему лава всадников.
Они столкнулись. В один миг чужой заслонился щитом, отбивая падающие на него клинки, топоры и обухи. Сам ударил в движении, снизу, минуя старого хунгура со сморщенным лицом. Клинок блеснул как змея, прорубил ватный кафтан, завязанный на боку пояс и расхлестал тело под мышкой, почти отрубив правую руку. Воин крикнул коротко – может, молил Матерь-Землю, и тотчас с ней соединился; склонился, упал бессильно, как мешок с тряпками.
А лендич не стал ждать или убегать. Пробившись сквозь лаву хунгуров, развернулся почти на месте. Посеребренный сединой, его конь пошел медленнее, встал, развернулся на задних ногах. Воин кинулся в бой снова – еще до того, как враг успел приготовиться к новому столкновению. Ни о чем не просил – сам ринулся на отряд. Конин увидел, как он летел вытянувшись в седле: поводья, отходящие от странного, продолговатого удила, держал свободно, переложив их через конскую шею, пока поворачивал.
Теперь они обсели его как слепни, как степные гиены – белого волка, били нескладно, не прицельно, если сравнивать с движениями его рук. Клинки брякнули, отскочив от шлема и панциря, покрытого материей, со стуком ткнулись в щит. А лендич рубанул. Один раз – и хватило. Расхлестал плечо и шею, почти отрубил голову низкому, коренастому гвардейцу, рассекая пластины и ремни чешуйчатого, украшенного золотом панциря. Ткнул в живот другого, а когда конь прыгнул, пробил врага почти насквозь, на миг воло´к его на клинке меча, словно кровавую, размахивающую руками без ладу и складу куклу.
И тогда едущий сзади Конин привстал в стременах и бросился ему на спину, желая свалить с седла; а потом справиться с лежащим, поскольку так проще. Седоватый конь сразу пошел под двойным весом тяжелее; лендич согнулся на его спине, чувствуя, как чужая рука сжимается под его шеей.
И вдруг выпустил меч. Нет! Просто ослабил хватку, притянув его к груди, перехватывая обратным хватом – острием вниз.
И сразу ударил назад, плоским круглым навершием, прямо в лоб нападавшего.
У Конина аж зубы лязгнули. Полетел назад, свалился меж конями, ударился спиной, сильно и болезненно. Увидел, как лендич – все еще в седле – получает в спину обухом, длинным молотом хунгуров, на что, впрочем, не обратил внимания. Увидел, как он сражается с одним из гвардейцев: на миг время словно замедлило бег, а Конин удивлялся плавным движениям чужого воина. Хунгур напирал, держа кривой меч двумя руками – неловко, слева, справа, крича, бормоча что-то, давясь слюной.
Зато удары воина были смертельно быстрыми. Раз-два, из-за головы; справа сверху, удар на щит. Короткий хлесткий рубящий удар по запястью – и хунгур давится рычанием. Еще один – наискось через широкое лицо, оставляя жестокую, брызгающую кровью рану.
Конин вскочил на ноги… вернее сказать – воздвигся, так много времени это заняло. Щупал рукой в поисках сабли, но той не было на поясе, оружие улетело в траву. Искал ее, но наткнулся только на привязанный колчан, полный стрел.
И тогда лендич развернулся в его сторону, поворотил – ловко, на месте – коня. Прыгнул на парня, поднимая меч, взглянул ему в глаза, словно вбирая взглядом все лицо, поскольку с головы Конина упал шерстяной колпак.
Посмотрел и замер, удержал коня; молодой увидел его налившиеся кровью глаза, которые вдруг сделались неподвижны, словно он распознал кого-то, удивился…
Слишком поздно. Удар заставил его тело содрогнуться, расходясь болью по членам. Один, еще один… Первый, второй, третий! Стрелы, которые называли одора , изогнутые полумесяцем, с широко расставленными наконечниками, иной раз с заусеницами, чтобы нельзя было их вынуть…
Лендич замер, выпрямился в седле, когда сзади добрался до него Глеб. Был без лошади, двигался бегом, задыхаясь, потому что раньше лендич снес его с коня; теперь же Глеб с размаху воткнул меч в спину врагу, свалил с седла. Воин рухнул словно дуб, выпустил меч, щит упал слева от него. Удивленный, в пене, сивый конь сделал еще пару шагов, оглянулся жалобно, но господин лежал на истоптанной окровавленной траве, глядя в небо мертвым взглядом. Когда Конин ухватил коня за поводья, тот дернул головой, отступил недоверчиво, присел на задние ноги, а парень понял, что, похоже, слишком сильно его держит. Прутки близ узды увеличивали силу натяжения.
Конин успокоил коня и подошел к тому месту, где лежал мертвец. Хунгуры были быстрее; уже клубились около лендича как псы, пока нагайка Альмоса не разогнала их. Остался только Глеб: стоял перед умершим на одном колене, схватив его за одежду под горлом, и дергал туда-сюда.
– Якса! – выдохнул. – Где Якса? Ты его видел? Ему где-то шестнадцать, может, восемнадцать лет. Серые глаза! Рост от отца. Вы его прячете? Говори!
Пнул со злостью деревенеющее тело, бил в лицо кулаком, пинал труп в бок, словно вконец обезумев. Выхватил нож, схватил тело за голову, наверняка хотел отрезать нос или ухо, но его остановил кнут хунгура.
– В сторону, раб! – прокричал Альмос. – Это был великий воин. Лендийский рыцарь. А вы чего таращитесь на меня как овцы, дреговичем трахнутые? Обыскать его! Проверить. У него где-то должен быть говорящий свиток! Не проглотил же он его.
Конин стоял, держа поводья измученного мокрого коня. Смотрел на побежденного, окровавленное тело того, кто в одиночку убил четверых и ранил двух гвардейцев кагана. Видел его бледное лицо, высоко подбритые волосы, когда с него сняли шлем. Сюркотту с серебристой полосой, что вилась будто змея на красном поле. Смотрел на длинный меч с остро заточенным кончиком. Подкованные железом сапоги со шпорами. Смотрел и не понимал.
– Четверых наших! – стонал между тем Альмос. – Каблис, лендийский бес! Как он это сделал?!
– Как обычно. Руками, – проворчал Глеб.
– Вперед!
Они обыскивали тело, расстегивали верхнюю одежду, стягивали кольчугу, сплетенную из мелких колец. Ощупывали швы, дергали холодеющее тело рыцаря. При нем не было ничего, кроме пары денаров и огнива в кошеле, баклаги с квасом, немного ячменя в сумке для коня. Больше – ничего.
В горле Альмоса рождался протяжный крик.

* * *

Вода сковывала льдом кровь в венах, сжимала грудь ледяным обручем зябкого холода. Нет, это не холод донимал, а бунтовало тело, погруженное в ледяную бездну. В омуты чистой прозрачной реки, где виделись колышущиеся ветки, заросли, длинные ленты травы и растрескавшиеся кости змиев – таких старых, погруженных в ил и песок, что они казались стволами вековечных деревьев; некоторые лишь маячили неразличимой зеленоватой белизной.
Он выныривал из омутов долго, шел к поверхности медленно. Вырвался из реки, словно прорвал толстую завесу, глушащую свет и звуки. Мир вдруг ожил, взорвался тысячью красок и звуков. Но среди них самым болезненным оказался посвист нагайки.
– Искать! Ну же, верные, ныряйте! – кричал охрипшим голосом Альмос. – Нынче вы должны как рыбы дышать водой ко славе кагана. Ищите суму с говорящим свитком. Ищите, пока не найдете, а не то я не выпущу вас на берег!
Он лупил нагайкой по головам, по просительно вытянутым рукам хунгуров. Те не были водным народом; с детства в них вкладывали страх перед рекой и разливами, от которых рождались болезни, а любая влага притягивала в жаркие дни вспышки молний, метавшие вниз злых духов – аджемов. Никто падавший пораженным молнией, не мог пройти Древом Жизни с земли к миру духов над головами, чтобы возродиться рядом с Матерью-Небом. Поэтому они неловко ныряли; дыша и воя, погружались в неглубокую воду лишь на миг-другой, боясь входить на глубину.
– Багадыр! – орал кто-то из них. – Помилуй! Милосердием Матери-Земли молю! Утопишь нас, верных рабов кагана!
– Найдите сумку, – кричал Альмос, сопя от усилия. Его маленькие глазки наливались кровью. – Неверные псы, трусы! Вместо того чтобы использовать слова – используйте для работы руки! Ну же! Я не стану кормить вас даром!
И тогда Конин, который едва выставил голову над омутами Тургая, вытянул руку, поднимая мокрую, отекающую водой кожаную суму. Поднял ее, невзирая на то, что может притянуть к себе молнию; словно ему было все равно. Держал так, пока худой неприятный воин не выдернул суму из его руки и не выбросил на берег. Конин выбрался следом: бледный, трясущийся, прикрытый лишь мокрой рубахой.
И присел, склонился перед багадыром Альмосом. Сотник дергал костяные застежки, рвал их нетерпеливо; наконец вытолкнул те из кожаных петлиц, потянулся внутрь, распахивая сумку будто мешок и…
Ничего не нашел. Медленно, закусив ус, вылил немного воды, сунул внутрь руку – одну, другую; искал, щупал стенки. Вертел в руках. Пустая.
– Чтоб тебя Каблис в воздухе разодрал; чтоб ты навеки кружил в степях с духами. Чтоб твою голову кинули в бездну. Чтоб ты после смерти служил аджемам!
– Этот, второй, – сказал Глеб. – У него пергамент. Но он тебя обманул.
– Искать его!
Хунгуры, бледные и дрожащие, смотрели на реку.
– Багадыр, он растворился как дым на ветру.
– Искать его! – орал сотник, раздавая короткие удары нагайкой. – За реку! Вперед! На коней, ну!
А когда они седлали лошадей, пал на колени, кричал, рыдал, ревел и грыз землю – попеременно от злости и страха перед каганом.

* * *

Как и можно было ожидать, вернулись они ни с чем. Второй лендич пропал в степи; а может, утонул. Не смогли найти следов или тела. Не было никакого следа, будто демон Каблис поднял его в воздух вместе со скакуном.
Зато Альмос успокоился. Когда они вернулись, он призвал взмахом руки Конина. Ноокор поклонился ему, сел перед командиром, но тот махнул, чтобы он поднялся.
– Вот, пей, – сказал, протягивая баклагу с кобыльим молоком. Но не позволил взять ее в руки. Сам напоил Конина кислым напитком. – Ешь мою еду. Пей мое молоко. Ступай по моей земле, – сказал.
Конин смотрел вопросительно.
– Ты возвращаешься с нами к кагану. Я забираю тебя, Ноокор. Может, ты заслуживаешь чего-то лучшего, чем носить щит за Сурбатааром Ульдином.
Конин был неспокоен; вместо того чтобы смотреть на Альмоса, глядел в степь. Непонятно, о чем он думал.
– Каган Тоорул – единственный наш господин; владыка Бескрайней Степи, Даугрии, Югры и Подгорицы; владыка всякой твари, людей, коней и степных народов, от Лендии и Дреговии до Китмандских гор. Суверен Красной и Черной Тайги, угорцев, чейенов, саков и даугров, он призывает нас к Нижним Вратам. Ты поедешь со мной, поскольку заслужил честь бить ему челом. Хочешь что-то сказать?
Если бы мог говорить, Конин наверняка протестовал бы. Но его уста были зашнурованы тавром немочи и не могли выпустить ни единого слова. Он покачал головой, Альмос только улыбнулся.
– Ты не говоришь, а потому можешь пригодиться, – подвел итог. – Наш господин порой ищет вернейших меж верных. Забирает их в Молчаливую Стражу, которая стоит у него под боком верно и молча, поскольку языки у них отрезаны. Тебе, хвала Небу, не нужно что-то резать, потому как Мать-Земля сама отобрала у тебя речь при рождении.
Конин покачал головой, словно не соглашался с этим.
– Ты поедешь со мной и выступишь перед каганом. Поклонишься ему и… само Небо поведет тебя дальше. А теперь – смотри.
Он отступил, взял поводья сивого коня, что остался от убитого лендича, подошел к Конину и вложил те ему в руки.
– Дарую тебе этого лендийского коня в знак приязни. Они зовут таких шренявитами: они крепкие как сталь, гибкие и быстрые. Перегонит всех наших скакунов, пусть ему и нужно побольше пищи и сам в степи он не выживет. Бери его. Когда объявят гонку Бора, покажешь на нем, чего стоишь!
Конин слушал внимательно, разводил руками, желая задать некий немой вопрос. Альмос не обращал на него внимания. Не смотрел, потому что сзади, из-за лошадей, донеслись крики и призывы.
Он развернулся, постукивая себя по голенищам кожаных сапог свернутой нагайкой.
Увидел сцену будто с войны: Глеб толкался с двумя хунгурами. У его ног лежал меч и ободранный до рубахи труп лендийского рыцаря. Бледный, задубелый, в пятнах.
– Багадыр! Он хотел забрать голову врага!
– Она моя! – рычал дрегович. – Напомни им, кто убил этого лендича, когда четверо из вас грызли землю. Я – победитель.
Альмос причмокнул.
– Ты сделался жадным, точно старый лис, изгнанный из стаи, Глеб. Не протягивай рук к чужому. Я должен показать кагану доказательство, что мы сделали, что сумели.
– Это не я жадный, а дети мои просят есть. Разве у тебя самого нет детей, багадыр? Разве ты не убиваешь лучших овец из стада, чтобы успокоить их голод?
– Я не выберу для этого черную овцу из Дреговии. А эту я принесу в жертву духам, голову же брошу Каблису. Смотри, чтобы то же самое не случилось и с твоей!
– И где для меня польза от нашего похода?
– Матерь-Небо улыбается только избранным. Можешь проклинать судьбу, что не принадлежишь к таковым.
– Она улыбается сильнейшим, потому что вас больше двух дюжин.
– Разум приказывает тебе замолчать. Блеза, принеси мне голову!
Шорох доставаемого кривого клинка. Воин присел у трупа, поднял оружие.
– Служи мне после смерти! – пробормотал Альмос. Глеб дернулся в руках хунгуров.
Клинок блеснул и опустился, но не отрубил голову с одного удара. Второму воину пришлось подойти, придержать – так упрямо держалась она на сухожилиях и позвонках. Хватило двух ударов. Блеза шел с головой к сотнику, а тот ждал с протянутой рукой.
И тогда синие губы чуть шевельнулись. Из них выполз шепот, из-за которого хунгуры замерли. Глеб подпрыгнул, а потом отступил назад.
– Ко-о-о-онин, – прошипела голова. – Ко-о-онин. Я иду за тобой. Догоню-у-у-у…
Дрегович, который миг тому назад рвался из хватки гвардейцев, теперь замер, побледнел. Альмос, который отнесся к нему свысока, вдруг оказался за спинами воинов.
– Таальтос, защити нас! – пробормотал.
Блеза стоял с вытянутой рукой. Рука тряслась, он весь трясся, но не смел бросить голову.
– Дайте ее Конину, – прохрипел Глеб. – Ведь его она звала. Указывала на истинного убийцу.
– Да, да! Дайте, – простонал Альмос. – Парень, возьми ее в лагерь кагана. Посадишь там на Древе Жизни и узнаешь ее тайны, поскольку в трупе осталось немного жизни.
Блеза не вручил Конину голову. Просто бросил ту ему под ноги. Юноша наклонился.
Хунгуры уже бежали к лошадям.

* * *

Они шли на Югру. На восток от Нижних Врат: владыка хунгуров сзывал там Казан. Смотр вождей и старейшин, осмотр табунов, а при случае – торг и ярмарка, что закончилась бы розыгрышем традиционного Бора – степной гонки хунгуров, в которой два отряда соревновались в умении править лошадьми перед лицом кагана. И верно, по мере того, как высушенная, сожженная солнцем степь развертывалась перед ними как китмандский ковер, они встречали все больше аулов, что тянулись в ту же сторону. Хунгурские пастухи гнали табуны лошадей, стада овец и коз. Ехали запряженные конями арбы с шерстью, железом и деревом. Гнали несчастных невольников и шли туда воины, блестя панцирями и золочеными пластинами.
Конин ехал на дареном лендийском сивке. Сразу сделался объектом насмешек всего отряда, поскольку, когда впервые оказался в седле жеребца, натянул поводья неспокойного коня так сильно, что тот встал на дыбы и присел на задние ноги, едва не опрокинувшись назад. Потом, когда уже пошел, то и дело яростно тряс головой, иной раз резко садился на зад, что вызывало злобный хохоток у хунгурских воинов. Закончилось это, когда Конин понял, что на лендийских конях сидят по-иному, чем на тех, на которых ему довелось ездить в ауле Ульдина. Во-первых, на длинных стременах, ровно и глубоко опустившись в седло. Во-вторых, странные прутки удила увеличивали силу руки: можно было ехать на свободных поводьях; достаточно легонько шевельнуть ими, чтобы остановить коня – и отпустить, чтобы ускорить его бег; переложить влево-вправо через шею, чтобы тот повернул. В степи Конин учился новым навыкам как ребенок. Сивый жеребчик был выращен для боя и неожиданных поворотов, чтобы замирать на месте, и для резкого рывка в галоп. Пусть худощавый, с потребностью в ячмене, он, однако, был быстрее хунгурских коней, вместе взятых, хоть и не настолько терпеливым к голоду. За дни дороги его бока просвечивали ребрами, подпругу пришлось затянуть почти на последнюю дырку, хоть Конин и подкармливал коня ячменем, который остался в переметных сумах убитого лендича.
Смешки стихли, когда он приноровился к коню. Впрочем, стражники все еще не ели с ним. Вставали, когда он пытался присесть рядом у костра. Он насыщался остатками плова из сушеной баранины, горсткой овощей и раздавленных зерен дикого проса, что с некоторым презрением давали ему люди Дневной Стражи. Ел это молча, запивал водой, потому что кумыс был для лучших, чем он. И сидел в тишине.
На второй день они повстречали караван невольников, которых гнали в степь, ко двору кагана. Длинная вереница людей – собственно, уже полузверей, с руками и шеями в ярме из выжженных солнцем костей, связанных веревками. Измученные маршем и жарой, хунгуры в меховых шапках с рогами шли между ними рысью, раздавая удары батогов, ругательства, покрикивая и зловеще смеясь; потому как веселость у них не означала радости – они умели смеяться даже в тот миг, когда каган приказывал удавить их или волочить кого-нибудь за конем.
Конин ехал с непроницаемым лицом; был равнодушен и услужлив, но, увидев цепочку шагавших по степи бедняг, замер. Раньше Альмос долго и по-дружески здоровался с главным в караване, облапливая того и целуя в пухлые щеки. Потом приказал своим помочь уставшим стражникам, выделив каждому место подле рабов.
Лица изможденных людей тянулись перед неподвижными глазами Ноокора Конина. Были эти люди другими, чем хунгуры: по большей части, выше и стройнее, словно всю жизнь они достойно шагали, вместо того чтобы гнуть шею и бить челом перед любым багадыром или родственниками кагана. Светловолосые, с бледными лицами, они шли в лохмотьях, в лаптях или босиком, оставляя на траве и камнях кровавые следы. Отдельно мужчины, отдельно женщины; многие в рваных туниках, были и в плащах побогаче, обшитых каймой, украшенных разноцветными нитями и вышивкой. Имелась тут и женка в белой рубахе; некогда та была белоснежной – теперь светила дырами и грязью. Из разговоров, которые вели дневные стражники с надсмотрщиками, Конин понял, что в Младшей Лендии хунгуры взяли в плен свадебный поезд, все село с гостями; с людьми, что хотели на миг расслабиться в эти сложные времена. А теперь, вместо свадебного меда, пили они мед горечи, вытаптывали тропинки в травах Бескрайней Степи. Каган высказал пожелание: ему требовались новые, свежие рабы, а Конин и хунгуры горячо старались выполнить его волю.
Было далеко за полдень, когда, ступая шагом рядом с мрачной цепочкой, он услышал голоса. Один из лендичей, что шагал на сбитых ногах, худой будто щепка, со взлохмаченной головой, проговорил тому, кто шагал впереди:
– Брат инок, эй, брат инок!
– Не говори так на меня. Они убивают божьих садовников.
– Они не понимают нашего языка.
– Ты уверен?
– Я ослабил веревки. Могу сбросить их хоть сейчас. Попробуйте поступить так же.
– Сбросишь – и что дальше?
– Убегу, кровью Ессы клянусь, уйду от них. Я подожду до ночи.
– Что ты сделаешь посреди степи, без коня, воды и еды?
– Погибну как свободный человек, а не как собака. Все равно горло перережут.
– Смерть как кот, схватит влет. Хочешь призвать ее раньше времени?
– Хочу просто попросить вас о помощи.
– Тише! Хунгур близко.
Конин смежил веки. Не показывал, что понимает, покачивался в седле в такт конским шагам. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Не слышит он. А даже если слышит, то не понимает.
– У него конь наш, шренявит, кажется.
– Забрал у кого-то. Украл. Кстати. Как он уснет, я попытаюсь. Посоветуйте, брат инок, что дальше делать.
– Сперва покажи, что ты достойный муж. Есса помогает лишь отважным.
– Освобожусь, пусть бы даже пришлось грызть путы. А потом? Сперва вам помочь или удавить хунгура?
– Его. Покажешь, на что способен. Я не встану на сторону слабака. Если ты его задавишь, можешь оказаться достойным моей компании. А с мечом стражника у тебя и шансов больше. Пото´м…
– Пото´м я освобожу всех нас. Всех. Этих бесов всего две дюжины. Нас – сорок. Женки тоже за оружие могут взяться.
– Эх, лендич, орел-птица, не улетишь на скакуне. Рискованная идея.
– Уж какая есть. Попытаюсь. Ждите.
– Посмотрю, муж ли ты, змей ли. Жду и смотрю. Пытайся.
Конин молчал. Ехал неторопливо, пока они не добрались до небольшой степной речки. Стражники загоняли в нее рабов как скотину – щелкая кнутами, пиная, наезжая лошадьми. Те едва волоклись, падали, их подталкивали и стаптывали свои же, отжимали от воды и притопляли, вбивали в ил ногами тех, кто посильнее.
Конин подъехал к Альмосу и его приятелю, соскочил с коня, ударил челом.
– Ноокор, ну, чего хочешь?
Он показал на невольников, собственную шею и сделал жест, словно разрывал путы. Те поняли без слов. Оба вскинули головы, развернулись в сторону пленников.
Командир погонщиков свистнул коротко. Кивнул одному, второму, третьему из своих. Те сразу поехали в сторону группы пленников.
– Который? Покажи мне его, Ноокор!
Конин указал без колебаний. И тогда почувствовал на себе взгляд одного из невольников. Того, кого называли иноком. Рослый, хотя и слишком худой мужчина, с поседевшими длинными волосами и щетиной на щеках. Всматривался в Конина пронзительно, глаза его были хищными и злыми.
Погонщики кинулись на жертву. Первый сразу схватился за веревку, проверил узлы и крикнул – те были ослаблены, а ярмо почти отвязано от линя, что шел сквозь костяные дыбы на шеях всех невольников, соединяя их, будто лошадей в длинной запряжке.
Вдруг раздался жестокий холодный смех. И крик несчастного. Тот даже не дернулся. Его выволокли из толпы – он трясся.
– Ты хотел бежать, лендийский пес! – заорал старший над погонщиками. – Потому – вот, – указал на степь. – Вот тебе твоя свобода. Я не стану тебя удерживать! Не хочешь идти, предаться на службу великому кагану – тогда убегай в степь! Ты мне не нужен.
Вдруг его отпустили и подтолкнули. Оставили, остолбеневшего; пространство вокруг пустело с каждым мгновением.
– Иди, иди! – хлопал его по плечу старший надсмотрщик. Засмеялся, оборвал себя и снова заржал, видя, что лендич не слушает. Хлестнул его по ногам плеткой.
– Вола-а-ам! – послышался женский голос.
– Беги, беги! – добродушно приговаривал хунгур.
– Убегай! – кричали стражники.
Невольник, одурев, сделал первый шаг, потом второй, третий. Наконец побежал; убегал, еще без уверенности.
– Ну! – подогнал своих Альмос. – Не стойте как столпы для врагов кагана. Покажите ловкость кровавой рыси и снежного барса. Пусть заговорят луки.
И тогда беглец остановился. Развернулся к преследователям и встал, уперев руки в бока. Стоял.
– Что? – кричал старший погонщик. – Беги! Лети как птица. Даруем тебе жизнь.
– Сам беги, свинья вонючая! – крикнул вдруг юноша. – Сам лети. Никуда я не пойду. Вы все равно меня достанете. Догоните. Убьете! Я не стану зверем на охоте! Сами сюда идите! С вашими свистящими палочками.
– Если… – заворчал Альмос. – …Если так, начинайте, дети!
Конин не стал ехать с ними. Стоял и поглощал всё. Выезжавших на лохматых коньках хунгуров. Едва слышный скрип натягиваемых тетив. Шелест перьев, тихие короткие удары, с которыми стрелы втыкались в тело.
Лендич стоял со скрещенными на груди руками. Не убегал; смотрел в лица преследователям… Это было нелегко описать. Конин видел – стоял недалеко, – как трясутся его руки. Враги танцевали вокруг, окружали. Свист, шипение стрел и перьев. Древки, торчащие из рук и груди. Одно… третье – беглец выдержал до восьмого.
Упал не сразу; не свалился. Скорее – осел: сперва на колени, потом перевесился на бок – так и остался, склоненный. Наконец последняя стрела – коварнее прочих – воткнулась ему в шею. Тогда он упал на бок.
И тотчас рядом спрыгнул с седла быстрый в движениях хунгур с саблей. Удар; бежал к старшему, держа за длинные светлые волосы истекающую кровью голову лендича.
– Вола-а-ам! – раздалось среди пленников.
Молодая девушка, та, в свадебной сорочке, тряслась, плакала, дергалась в путах.
Старший погонщик с трудом спустился с коня, взял голову в руку, пал на колени, а затем поставил ту на темно-серую степную землю. Подгреб под отрубленную шею землю, посадил голову, словно деревце.
– О-о-о-о, Великая Мать-Земля! – кричал. – Удержи его дух для меня! Пусть он служит мне после смерти! Пусть даст пример всем лендичам. Помоги нам! Сорокаголовая Мать-Земля, – говорил распевно, – колотушка бубна, сластоустая жена. Девица с шестью клыками, та, что вознесла горы и наполнила моря. Сойди ко мне, склонись и будь как мать. Удержи для меня его душу!
Покрытые кровавой пеной губы головы шевельнулись. А когда старший поднял ее, набухшую от соков, преображенную, направил к лендичам – уста головы отворились.
– Не-е-е-е убегайте! – прохрипела она. – Не уходи-и-ите. Не убежи-и-ите…
И замолчала, сделалась недвижима, улетел из нее остаток духа.
Невольники слушали и смотрели, испуганные. Без надежды, без понимания, не ожидая ничего от грядущего дня, потому что лучший день их… уже прошел.
Они снова двинулись степью. Медленно, будто у них опустились крылья. Невольники не кричали, не причитали, не пытались сбежать. Шли как ожившие куклы, а тяжесть боли и безнадеги все сильнее придавливала их к земле.
И только один человек ступал ровно, с поднятой головой. Тот, которого называли иноком. Вместо того чтобы глядеть под ноги, он смотрел на Конина. Всматривался в него так пристально, что Ноокор оглянулся и подъехал ближе. В его руке была нагайка.
– Ты не хунгур! – сказал инок глухо. – Да, я тебе говорю, не отворачивайся. Я знаю, что тебе ведом наш язык. Ты не один из них. Приблизься и выслушай меня.
Конин так и поступил; сравнялся, ехал теперь со стременем подле его плеча.
– Тебя кличут Ноокор Конин. Значит – чужак. Но ты свой. Ты зовешься Якса, но они еще не знают об этом. И хорошо, что не знают. А знаешь почему?
Лицо Конина осталось неподвижным.
– Если они узнают тебя, Якса, ты погибнешь в большей боли и страданиях, нежели те, которые из-за тебя причинили Воламу. Тебя разорвут железными крюками и размыкнут лошадьми. Посадят тебя на кол, Якса. Голову же повесят на Древо Жизни, чтобы ты служил кагану после смерти. Да они и молнию призовут с небес, только бы сделать твои муки бо´льшими. О, Якса, я тебя знаю: ты был тогда маленьким, когда я встретил твою мать. Ты нас презираешь, но ты куда более достоин милосердия.
Удар нагайки, перечеркнутое лицо инока, кровь! Конин уже не притворялся, что равнодушно слушает его слова.
– Я Грот из Ивна! – прохрипел невольник. – Ты должен меня помнить, ты был малым, но мы виделись в Дзергони. Можешь бить меня, мучить, жечь, но ты не выбросишь воспоминаний из моей головы. Ты не Ноокор Конин, ты Якса из Дружичей. Ты не их, ты наш. Освободи меня, а я скажу тебе, как избежать смерти, полной боли.
И тогда что-то ударило в голову Конина. Как в тот раз, когда он убивал Бокко в ауле Ульдина. Словно смерть сжала ему голову и стала шептать на ухо приказы, холодные будто лед, войдя в его члены. Он привстал на стременах и принялся бить. Хлестал Грота по голове и рукам, плененным в костяных колодках, но это ничего не меняло.
– Якса… Якса… – стонал инок. Пошатывался от ударов, хоть был сильным и крепким. Все ближе склонялся к земле, остановив движение всех невольников. Конин забылся, раз за разом широко размахивался, окровавленная нагайка свистела в его руке.
И вдруг небо сделало оборот, поднялось и накрыло его сверху плащом синевы и туч. Мать-Земля ударила в спину. Кнут из его руки выдернули с такой силой, что он ничего не смог поделать.
– Альмос! – рычал старший надсмотрщик, а люди его удерживали трясущегося Конина на земле. – Забери своего волчонка! Назначь ему наказание! Я должен довести невольников к кагану, а не убивать их по дороге!
– Проучите его! – приказал Альмос. – Эй, Конин, ты забыл, что должен быть послушным, как пес, покорным, как малый жеребенок, вежливым, как выученный конь! А ты сходишь с ума. И, как ошалевший жеребчик, получишь сейчас награду!
Конин почувствовал удар: один, второй – его тузили кулаками, били; печальный худой хунгур на прощание пнул его в спину с такой силой, что юноша перевернулся на бок. Слышал, как удаляются их голоса.
– Не говорите с этим лендичем, – напомнил старший надсмотрщик. – Это истинный аджем, слуга Каблиса. Он шесть раз бежал из неволи, крушил узы и дыбы. Но подвела его нога. Теперь я веду его на Большой Казан, к самому кагану.
Они оставили Конина, как и пару дней тому назад, чтоб он пришел в себя. К счастью, лендийский конь не убежал с остальными лошадьми, спокойно щипал траву неподалеку.
Конин сел в седло, злой и избитый.
Двинулся за караваном, не в силах произнести ни слова жалобы.

* * *

Уже не знал покоя. Не подъезжал к невольникам, не смотрел на поседевшего мощного Грота. Ненавидел его, трясся от одной мысли, что мог снова услышать от него те ранящие слова…
Но не устерегся от встречи. Незадолго перед рассветом, на очередном броде, тот снова оказался достаточно близко, мокрый, обмывающий кровь с лица. Посмотрел обвинительно на Конина и вдруг сказал – одним движением губ, но слова зазвучали под черепом юноши словно колокол:
– Хотя бы ты меня и убил, от прошлого не избавишься. Вся орда пойдет по твоему следу, когда узнает, кто ты. Не найдешь приюта в ауле, в юрте или шалаше. Не будешь спокоен в степи, на воде и в горах. Освободи меня, и я расскажу тебе, как уберечься.
Конин не стал слушать, просто отъехал прочь. И поглядывал исподлобья на дневных стражников и погонщиков.
Весь следующий день он сторонился Грота. Только вечером, когда Альмос приказал ему проверить веревки и дыбы всех узников, снова приблизился к иноку. Руки его тряслись, когда он дергал веревку у шеи седого невольника.
– Ты был таким маленьким и невинным, когда спал под шкурами в Дзергони. Твоя мать прижимала тебя к груди, убегая от орды. Мужественная женщина.
Конин поднял голову, словно желая спросить, что с ней случилось, но Грот только рассмеялся хрипло.
– Освободи меня, и я расскажу тебе все, спасу от орды. Оставь меня в путах – и, когда доберемся на место, я расскажу им все, пусть бы самому вашему кагану. Правда – за жизнь, спасение – за свободу. Моя смерть и твоя тоже. Сам не уйдешь от предназначения.
Эти слова были как черви. Лезли в уши, хотя Конин этого не хотел. Кажется, впервые в жизни он пожалел, что еще и не глух. Тогда мог бы спрятаться за покровом молчания, не обращать ни на что внимания и ни на что не смотреть.
Ночью он долго лежал, упершись головой в седло и всматриваясь в темно-синий купол звезд над головой. Те медленно, едва заметно вращались; только Большой Конь неминуемо указывал на запад. Сурбатаар Ульдин некогда говорил ему, что тот был путеводной звездой для орды, указывал место, куда они двигались веками.
Наконец Конин не выдержал. Отбросил попону, встал и прокрался к рабам. Те спали на голой земле, связанные как бусины на ожерелье столемов. Он добрался до места, где лежал Грот. Полз среди трав, чтобы его не заметили надсмотрщики. К счастью, те собрались у костра и попивали кобылье молоко.
Невольник не спал. Ждал. Конина?
Юноша показал большой шатер, очертив его движениями рук. Показал на степь перед ними, где за горизонтом стояла Большая Юрта кагана. Показал на руки в дыбах и как их разрывает, возвращая свободу лендичу.
Сказал, хотя и без слов, что займется Гротом, когда они окажутся в лагере. В том месте, где будут тысячи, а может, и десятки тысяч невольников, лошадей, людей, хунгуров, куда едут сейчас все аулы родственников и друзей кагана.
И Грот понял. Улыбнулся. Ждал.
А Конин принялся обдумывать план, в котором его оружие и лук, сивый шренявит и Дикий Аман играли ключевую роль.

Глава 5
Большой казан

О, Матерь-Небо, как описать Большой Казан?
Казан – это котел, из которого каждый день ест семья хунгуров – старший владыка аула с родственниками, детьми и товарищами. Служебный люд и невольники в своих юртах тоже имеют собственные котлы. Но Большой Казан объявляет каган два или три раза на год, чтобы осматривать стада, судить и решать споры, править и издавать приказы, что зовутся ярлыками. Возносить по достоинству хунгуров, которые у него в милости; унижать, подавлять и даже рубить головы и сажать на кол тех, кто провинился.
Когда этот день наступает, в степи, в хорошем месте, разбивают сперва Большую Юрту кагана – шатер-замок, белый как первый снег и высокий словно крона Древа Жизни, а посередине его горит вечный огонь. Там, на узорчатых коврах, набитых конским волосом подушках, сидит владыка захватнических орд. Юрта поставлена на деревянном возвышении, окружена стеной белого дерева, забором бунчуков и знамен, штуками полотняных преград, развешенных на веревках.
А вокруг, в степи, ставится море шатров. Начиная с больших, что принадлежат югуртам – заместителям кагана, гордости и верхушки ханов, возвышенных великим владыкой степи; и всякий окружен кругом шатров поменьше, словно Княжич – звездами. И заканчивая серыми, простыми, что принадлежат обычным воинам, простым хунгурам, а прежде всего – купцам, что съезжаются сюда со всех сторон Бескрайней Степи.
Лагерь великого кагана – одно большое торжище. Базар, на котором встречаются покупатели и продавцы и все их внимание делится меж двумя торгами, что назывались безестанами. Малый Безестан был торгом лошадей. Волнующийся, наполненный топотом и реющими гривами, где торговцы и погонщики гнали коней к огражденным площадкам, собирали их, показывая такие фокусы, как вставание на дыбы, прыжки, повороты. Был он прекрасен, хоть и пропах дикими запахами конского пота, шерсти и навоза, смешанными с ароматом сена и трав. Порой тут к самому небу поднимался визг, ржание, стук копыт пинающихся, нервничающих или сражающихся за лучшее место в стаде жеребцов.
Это небо; Безестан Большой, в противоположность Малому, был бездной, с плачем женок и детей, криками боли, свистом батогов, вонью свежепролитой крови. На первом продавали красивых животных, здесь же – человечью скотину. Торг, куда приводили караваны невольников, которых запирали в костяных и деревянных клетках; выводили их на площадь, где случались сцены, на которые смотреть было больно. Тут детей отрывали от матерей, мужей – от жен, били сопротивляющихся и хвалили тех, у кого не осталось сил протестовать. Продавали целые семьи и отдельных людей. Дикие, смеющиеся и кричащие хунгурские надсмотрщики догола обнажали женщин, чтобы показать их соблазны смуглолицым купцам; раскрывали рты мужчинам, проверяя зубы; били плачущих детей и отрывали от них обезумевших матерей. Тут же резали мошонки юношам, должным стать евнухами, и сразу закапывали их в черную землю, чтобы не убила их нераздельная пара посланцев смерти – жар и гниль.
Восток требовал рабов; впервые за многие века тут стали доступны белые светловолосые веды: лендичи, дреговичи, подгоряне, монтаны, рослые и дикие скандинги. Поэтому на Большой Казан прибывали нации, которых в этих землях не видывали ранее. Зловещие и безжалостные купцы из Китманда, никогда не открывающие лица; дикие югры, обсыпанные золотом; размалеванные как жены мерзкие тауриды, мужские охальники – как обычно, парами.
Конин шел, осматриваясь, порой пробирался сквозь толпы людей, коней, овец и рогатых лам, миновал глиняные дымящиеся печи, откуда вынимали плоские лепешки нан, котлы с бешбармаком, жирной бараниной и пловом; проходил мимо продавцов, разносящих кислое кобылье молоко, и водоносов с кожаными мешками. В уши его била музыка свирелей, шум барабанов и медных тарелок, уличное бормотание, раз за разом переходящее в вопли.
Он искал Грота, заглядывая в укромные уголки Большого Безестана. В клетки и ограды, в которых под стражей держали невольников. На торговую площадь, когда туда выгоняли новые группы ведов.
И, увы, нигде его не находил.
Он уже не был собой. В голове то и дело всплывали вопросы: «Кто я? Что мне грозит?» Они возникали, когда юноша расталкивал смердящих жиром хунгуров, протискивался в толпе зевак и продавцов, смотрящих и загораживающих ему дорогу. Взгляды Конина обращались кверху, где перед Большой Юртой кагана стояло пять кольев – некогда белых словно снег, а теперь окровавленных. Преступников и предателей здесь не уважали.
И было неясно, что ждало его самого.
Вдруг, когда он глазел по сторонам, стоя в толпе, кто-то его толкнул, а потом хлопнул по плечу. Конин развернулся, подпрыгнув будто волк, но позади стоял хунгур, один из стражников Альмоса. Ухмыльнулся, сидя в седле и держа поводья лендийского сивки. Его коня!
– Что с тобой происходит, Ноокор? – спросил. – Альмос тебя ищет, приказал сесть на коня и привести тебя! Уже второй раз били в барабаны. Понимаешь?
Конин покачал головой.
– Сейчас, перед закатом, начнется гонка Бора! Ты едешь с его людьми. Так сказал сотник! Ты понял? Нет и речи, чтобы иначе! Садись! Он приказал привести тебя, иначе – кенсим, – он провел ладонью по горлу.
Конин вздрогнул. Он забыл, намертво забыл о большой гонке. Нынче на поле за Большим Казаном; на глазах кагана и всего двора. Да! Он ведь должен в этом участвовать. Альмос давно ему обещал. Но… отчего именно сейчас, когда он ищет Грота?
– Тебя посчитают трусом, если откажешься! Полагаю, не сделаешь этого своему господину, Сурбатаару Ульдину.
Конин покачал головой. И схватил за поводья сивку.
Барабаны, которые называли набатами, уже ворчали, пока низко, обещая кровавое развлечение. Время убегало, а Конин еще не сидел в седле.

* * *

Перед самой гонкой у него отобрали оружие – сагайдак с луком, стрелы, легкую саблю. Он остался в деэле, что надел на него Ульдин, шерстяном колпаке и с заткнутой за пояс нагайкой. Его рука непроизвольно опустилась на правый бок, вдоль передней луки седла и встретила пустоту. Не было там головы лендийского рыцаря, убитого в степи. Видя его удивление и злость, Альмос широко улыбнулся.
– Ее забрал тысячник, для кагана. Не злись, мы посадим ее на Древе Жизни и, может, вытянем тайны, о которых ты понятия не имеешь. Смотри, – он указал на поле, – там твое будущее. Справься хорошо, выиграй Бор с нашими и обратишь на себя внимание кагана.
Слуга поднял кусок мягкой шерсти, смоченный в красном, и начертал на шее и заду коня знак. Конин должен был ехать с Кровавыми против Синих. Его ждали, разогревая лошадей. Перед ним – огромное плоское пространство выжженной солнцем степи, что заканчивалось рваной линией горных хребтов. По сторонам расстилались деревянные ограды и барьеры из костей, за которыми дрожала и волновалась человеческая масса. Там, где стояли купцы и перекупщики, – пестрая, а где хунгуры – серо-бурая. Над большим балдахином, развернутым на возвышении для кагана, вились хоругви и реяли бунчуки.
На поле гонки уже разливались группы всадников – Кровавых и Синих. Кружили, поворачивая то влево, то вправо, испытывая резвость и ловкость коней: словно туча, которая клубится и прогибается под каждым порывом ветра. Из-под копыт поднимались клубы пыли; день был теплым и солнечным.
Он выехал, рванул с места уверенным галопом. Дал свободу лендийскому жеребцу, и тот полетел к остальным лошадям, вытянув шею. Конин догнал тех, что шли рысью, пристроился, повернул влево-вправо, чтобы конь размял кости и поиграл мышцами.
Свист! Их призывали на линию в начале поля. Они поворачивали один за другим, Конин с бесстрастным лицом; остальные – в шапках с рогами, колпаках и кожаных шишаках, что опадали отстегнутыми клапанами на шею и плечи. Все вооружены только плетками; щелкали ими над ушами лошадей, заставляя идти галопом и вырываться вперед. Вот-вот их охватит безумие – они толкались, орали, грозили один другому, загораживали дорогу. Неохотно возвращались, становясь длинной шеренгой за линией, намалеванной белым по земле. Кони нервно вертелись, возбужденные жарой, разогретые пробным галопом, а прежде всего – присутствием огромного табуна. И беспокойством всадников.
Загремели барабаны. Из-под балдахина, где сидел каган, окруженный грозным кругом Молчаливой Стражи, родственниками, приближенными, друзьями и товарищами, двинулась вереница Дневной Стражи. Вела первого гура, как называли невольников, которым предстояло несчастье стать целью Бора – со связанными впереди руками и кожаными ремнями, заплетенными под мышками и вокруг головы. Этого невольника и должны были вырывать друг у друга участники гонки. Каждый, кто подхватывал его с коня или волок следом за собой, успевая притом объехать вокруг одного из каменных столпов, грубо тесанных наподобие демонов – мангустов и Каблиса, пожирающего людей, – получал черту для отряда. Гур должен был убегать – и все остальные сражались и рвали его к себе. Правила простые – отсутствие правил. Невольник имел шанс выжить, если пробега´л все поле и оказывался за конечной линией, очень далеко, на десять перестрелов из лука. Дистанция, преодолеть которую на поле, где два отряда могли в любой момент его растоптать или разорвать на куски, вряд ли возможно.
Все это объяснял невольнику гвардеец в кожаном доспехе. Указал на поле, хлопнул по плечу, подтолкнул. Конин глядел на происходящее равнодушно.
До того момента, как гур повернул поседевшую окровавленную голову и Ноокор узнал его… Грот.
Тогда, впервые после купания в ледяных струях Тургая, Конин затрясся. Дрожь охватила руки на поводьях, так что шренявит начал переступать с ноги на ногу, крутиться, тыкаться задом в коней сотоварищей юноши.
Грот не хотел бежать. Просто стоял, измученный и окровавленный, будто его все достало. Но и для такого был способ. Двое хунгуров держали на цепях степных шакалов, что прыгали, брызгали пеной из пастей, рвались в сторону гура. Если он не хотел бежать, их спускали со сворки и… приходилось. Твари, которых тренировали на преследование беглецов, бросались в ноги, а потому шансы у невольника становились еще меньше.
Поэтому Грот побежал. Сначала тяжелой трусцой, затем – быстрее. Тяжело дыша, он преодолевал расстояние, которое и для коня-то казалось немалым, не то что для человека. Убегал; его фигурка уменьшалась на песочно-коричневой равнине.
Следили за ним сорок пар глаз. Кони били копытами, исходили нетерпением, дергали головами, грызли узду. Руки хунгуров стискивали плетки. Рты раскрывались, показывая желтые зубы; лица стягивала гримаса ярости.
Грот бежал, одинокий и равнодушный, словно катился кусок скалы.
Был он, пожалуй, на половине дороги от проведенной белой краской линии, когда загремели барабаны, свистнули пищалки. Началось.
Лава всадников рванула с места, с копыта. Вдруг словно разорвалась черта, что загораживала им дорогу. Они бросились с шумом, топотом, криками. Шеренга сразу стала распадаться на группы, не все кони шли ровным шагом.
Конин был впереди, лендийский сивка нес его плавно и гладко, сильно и быстро выбрасывая копыта, словно хватая и отбрасывая назад землю, а всадник летел склонившись, мимо орущих хунгуров. Порой сворачивал влево-вправо, минуя либо отталкивая с дороги несущихся коней, только бы быстрее, только бы скорее. Улетали назад, в пыль и прах, сперва длинные барьеры, облепленные толпой, потом сорняки и сухостой, наконец – степные холмики и камни.
Настигли гура на середине поля, заходя с двух сторон, как волки – на скального медведя вдали от его логова. Он пал на колени, согнулся, прикрывая голову руками; вокруг тотчас возник водоворот, толкотня, круг напирающих друг на друга людей и лошадей. Конин с размаху налетел на гура, оттолкнул буланого хунгурского конька, сбил конской грудью другого.
Щелчок, посвист! Это заговорили кнуты. В безумии ярости, в лютости своей всадники стегали по головам, спинам, затылкам, чтобы расчистить место, добраться до гура, схватить его за руку, за петлю, поднять или потянуть за конем.
Плетки били как молнии. Конин получил в голову, в лицо; почувствовал на губах влагу и железо – привкус крови. Не знал милосердия, раз за разом бил сотоварищей, отталкивал их.
Визг, поднимающиеся на дыбы кони! Один упал, сбросив всадника, который тотчас оказался под копытами. Конин был близко, уже видел мрачные косматые фигуры, что сгибались в седлах, наклонялись так низко, что, казалось, с трудом удерживались на конской спине. Расставленные руки тянулись к невольнику, скрытому за ураганом копыт, ног, пыли и щелкающих кнутов.
Конин не сумел пробиться к Гроту. Из клубка людей и коней выпрыгнул всадник на вороном коне, волоча темный груз; перебросил гура через переднюю луку и погнал – к столпу, что стоял прямо напротив балдахина кагана.
Круг мигом распался, коней развернули, погнали за черным всадником, хунгуром в остроконечном колпаке, распадающейся, растрепанной по краям группкой, со злыми глазами, щелкающими батогами, протянутыми руками.
Конин шел следом, в двух лошадиных корпусах от победителя. Лупил без раздумья кнутом, видя, как пространство бежит назад, чувствуя дикий запах животного пота и мокрой шерсти.
Вытащил правую ногу из стремени, щелкнул кнутом, одновременно пнув скачущего справа хунгура из Синих. Всадник не упал, но конь потерял равновесие, ушел в сторону, столкнулся с остальными. А Конин перевалился влево, закрывая дорогу очередному хунгуру. Тот бил его нещадно – по лицу, рукам, ногам и в бок. К счастью, деэла гасила удары, иначе боль невозможно было бы вынести.
Летящий впереди захватчик гура повернул влево, таранил жеребца, который пытался заступить ему дорогу, стал обходить вокруг столпа: преследуемый, нагоняемый, почти раздираемый руками Кровавых и едва-едва прикрытый своими.
Они прошли так половину круга, когда мощный Кровавый в меховой шапке догнал его справа, зажав воронка между собственным конем и каурым жеребцом другого Синего. Повернул, сбил с дороги, ударил раз-другой кнутом. И, как ни странно, сумел вырвать гура из рук соратника.
Грот покатился в песок и пыль, кувыркнулся неловко. А уже через миг был внутри топочущего круга всадников и коней. Первым оттуда вырвался хунгур в меховой шапке; тянул невольника вверх, перебросил через луку и с триумфальным гортанным криком бросился на покрытом пеной коне ко второму столпу.
Конин был рядом, слева. Заслонял ударами плетки счастливчика из Кровавых – но не от всех. В яростном, лютом галопе коней, в громе копыт из пыли вырвался пятнистый жеребчик с худым, оскаленным в ухмылке Синим. Сбил Кровавого влево, пока тот не уперся в сивку Конина, ухватил за правую руку Грота, пытаясь вырвать его у победителя.
Послышались рык и вопли, когда он сумел стянуть гура с седла. Но противник – хунгур из Кровавых – не отступил, держа невольника за связанные руки, волоча его отчасти по земле, дергая, словно желая разорвать надвое.
– А-а-а-а! – закричал, вернее сказать, застонал Грот. – Пустите, соба-а-аки!
Земля неудержимо убегала назад, когда они повернули, приближаясь ко второму столпу. Сделали первый оборот, объехав тот вокруг. Толпа завыла – полетели вверх шапки и колпаки. Хунгуры запели – дико, гортанно.
Но Синий не отпустил добычу, дергая и выламывая руку Грота, чтоб вырвать его из хватки Кровавого.
Тогда Конин протаранил противника – так неожиданно, что сперва натолкнулся на Грота, а потом на Синего. Получил хлещущий удар от кого-то сзади, едва не слетел с коня, но сивка бежал, летел вперед вместе с прочими, невзирая на боль, словно это было не больше укусов овода.
Крик до небес, а вместе с ним – плач и причитания. Выходя из поворота, сжатый со всех сторон и сталкиваемый в сторону, лендийский скакун снес задом барьер, ворвался в толпу, что бросилась наутек, будто волна на море. Кони топтали и валили женок, детей, пастухов и погонщиков, а потом вокруг сделалось пусто.
И тогда Кровавый, пытающийся найти дорогу к столпу, выпустил добычу из рук. Грот повис так неожиданно, что вырвался из рук и второго всадника. Исчез под конскими копытами, стоптанный, избитый. Табун коней пронесся дальше, полетел, верный инстинкту стада. Но один конь остановился, удерживаемый на лендийском удиле. Конин одним движением склонился, ухватил за кожаную петлю на левой руке Грота, потянул его, перебросил через луку…
И погнал прямо, в сторону конца поля.
– Кто этот воин на белом коне? – спросил каган Тоорул, сын Горана, у своего советника Горда, который покорно и униженно выполнял свои обязанности с самой битвы на Рябом поле. – Он появился среди Кровавых словно падающая звезда.
– Это Ноокор из аула Сурбатаара Ульдина, великий каган.
– А разве мой отец не приказал отдать всех мужчин этого рода Матери-Земле?
– В своей великой мудрости – да, исключая самого Сурбатаара.
– Но это ведь не он?
– Это Конин, великий каган. Возвышенный до товарища невольник и пастух. Сурбатаар старый и заплесневевший. Я должен его…
– Не порть мне развлечения. Гляди и наблюдай.
Сзади родственники и сотоварищи бросали кости со ставками.
А Конин гнал на коне, отягощенном двойным грузом, летел по полю погони, держа Грота, который мог уже и умирать. Не ушел далеко. Вдруг услышал приближающийся стук копыт; кто-то летел за ним – короткий взгляд через плечо дал понять, что это Синий – в шерстяной шапке, падающей на глаза, с потемневшим от солнца суровым лицом.
Он ударил сивку пятками, щелкнул кнутом – слева, справа, но груженый конь и так выдавал все, что мог: пена собиралась под нагрудником и подпругами, падала в песок.
Синий подбирался слева, сзади, догонял, пока голова его жеребца не оказалась у левого локтя Конина. Противник тянул руки к гуру, но как-то странно, сзади, от правого бока Ноокора. Нет, просто ухватил его за пояс, желая сбросить с седла. Конин махнул нагайкой влево и вправо, ударил преследователя локтем в лоб, дернулся, чувствуя, как лежащий без сознания Грот соскальзывает с передней луки, как сдерживает свой бег конь.
Хунгуры снова подняли крик…
И тогда оба всадника натолкнулись на прочих.
Что случилось, Конин не смог бы описать. Все слишком быстро происходило, а его внимание, в конце концов, было занято Гротом и всадником позади. Сивка вдруг ударил во что-то твердое с такой силой, что остановился, а Конин перелетел через его голову. В пыли падали кони, валились всадники обеих команд. Животные визжали, пинались, вставали, ударяли копытами, лягаясь, увеличивая замешательство.
И в этом хаосе было спасение. Конин, чувствуя, как бьется его сердце, а легкие едва могут втягивать воздух, увидел под своими ногами тело Грота. И рядом с ним – лендийского сивку. Матерь-Небо была милостива – не убежал.
Он поднял гура, перебросил того через седло, перенес его ногу через зад коня, сажая на спину.
– Рука… – стонал Грот. – Сломали…
Взглянул лишь раз – налитыми кровью, безумными глазами в лицо Конина, и тот дал кнута коню. Сивка рванул с места галопом, погнал, полетел, пусть и окровавленный и весь в пене.
Вопли, крики, свист кнутов! Всадники бросились за убегающими. Грот гнал прямо, будто стрела, к концу поля, поднимая тонкую нитку пыли. За ним гналась лава хунгуров, разозленных и не верящих собственным глазам.
Не имели и шанса, потому что сивый шренявит, хоть и в пене, летел как ветер, гнал, преодолевая пространство. Перелетел через ограничительную линию, помчался в травах, в сторону далеких гор, вольный и свободный.
Конин не смотрел на это. Сперва просто стоял, потом развернулся и пошел, побитый и покрытый кровью и пылью. Шел на другой конец поля, но ему не дали дойти спокойно.
Услышал топот копыт, храпенье коней. И начал получать – сперва кнутами Синих, потом кнутами Кровавых, мстящих за невнимательность, а может – за помощь пленнику. Били его раз за разом, хоть он и заслонялся руками, подлезал под конские морды, избегал копыт. Потом полетели в него объедки, камни, комья конского и козьего дерьма.
– Собачий сын! – орал Альмос, который непонятно как оказался поблизости. – Тюфяк! Зараза! Пес глухой! Так проиграл! Потерял коня! Моего-о-о-о коня!
Круг всадников сомкнулся – как раньше, вокруг гура. Но вдруг распался, отступил, когда застучали еще копыта.
– Хватит, оставьте! Не нужно было бросаться под него! Сами вы и помогли гуру, проклятые псы!
– Что с ним? Где он!
– Убежал! Догоняйте!
– Да кто его догонит! На таком коне…
Конин замер, потому что удары прекратились. А когда выпрямился, увидел перед собой сморщенное точно яблоко, спокойное лицо Сурбатаара Ульдина, сидящего на вороном коне. И окружавших его невольников и слуг с развернутыми плетками в руках. Тогда он пал на колени и ударил ему челом – без слова, как собственному отцу.

* * *

– Нескоро ты снова встанешь в Боре, – сказал неторопливо Сурбатаар Ульдин. – Если какая-нибудь команда вообще примет тебя, не выгонит как злую волшбу.
Конин покачал головой и, кажется, впервые в жизни улыбнулся. Они сидели в юрте, у очага, который дымил, как повелось у хунгуров: вонь сушеного навоза поднималась вверх. Отец аула, устроившись на коврах, и сидящий перед ним Ноокор. Оба пили кумыс из серебряных чаш.
– Так глупо потерять коня. И ладно бы просто потерять, – раскачивался Сурбатаар. – А позволить, чтоб его у тебя отобрали. И кто? Паршивый гур, невольник, кусок мяса!
Конин качал головой, словно отрицая все его слова.
– Это позор для аула, за это я должен дубьем тебя избить, забрать колчан, запретить показываться в моей юрте целый месяц. Должен, но… – он махнул рукой, подставил кубок, в который невольница сразу налила белого напитка из кожаного мешка, – …но я этого не сделаю. А знаешь почему?
Юноша снова покачал головой.
– Во-первых, непослушного коня скорее переломишь ловкостью, чем кнутом. Битье мало дает, Ноокор. Во-вторых, очень неплохо все вышло! Да!
Он некоторое время пил кумыс и причмокивал.
– Знаешь, отчего неплохо? Ты не станешь играть, на тебе не остановится взгляд кагана. А нам, Ульдинам,
лучше не лезть под его взгляд. Чем дальше великий Тоорул, тем привольнее дышать.
Конин задумчиво смотрел на него.
– Каган выбил всех мужчин в нашем ауле. Моих братьев, сыновей. И обещал, что убьет всякого мужчину, который родится от моих лядвий. Но, делая тебя моим Ноокором, разве я нарушил закон? Не знаю; его устанавливает сам великий каган. А потому именно он решает, кто и когда этот закон нарушает.
Конин ударил себя в грудь сжатым кулаком. Раз, другой, третий. Повел рукой вокруг себя. Указал на все стороны света и потом – снова на себя, ударил в грудь.
– Ты лендич, – подтвердил устало Сурбатаар. – Я купил тебя, когда ты был ребенком, за хорошего мерина, в караване невольников, которых гнали в Горгон. Но твое происхождение и все, что было ранее, ты оставил за порогом моей юрты. Теперь ты – Ноокор Конин из аула Ульдин. Носишь тамгу моего рода. Потому думай о будущем, а не о мрачных временах. Лендии уже нет. Тебе некуда возвращаться. Твой дом здесь.
Завеса у входа раскрылась. Вошел Феронц, осторожно переступая порог. Сперва низко поклонился, а когда начал бить челом, Сурбатаар удержал его движением руки.
– Говори!
– Даркан Ульдин. О-о-о великий отец аула. К вам приехал гость. Давно ожидаемый. Булксу Онг.
– Тогда не держи его на холоде и ветру.
Феронц вскочил и отвел завесу в сторону. В юрту медленно шагнул, переступая порог на широко расставленных ногах, мощный хунгур, широкий как колода, с суровым лицом, длинными жесткими усами и бородкой. Был в мехах – рогатая шапка на голове, длинная шуба снежного барса на теле. Не кланялся, только снял головной убор, открыв ряд мастерски заплетенных косичек. И несколько глубоких шрамов на выбритой макушке.
– Даркан Ульдин, – проговорил он хрипло и поклонился едва заметно. – Я прибыл, чтобы есть твою пищу. Пить твой кумыс. Ступать по твоей земле в мире. Как же я рад видеть тебя в куда лучшем здоровье и в силах, чем во времена нашей последней встречи.
– Не перегибай, – ответил Сурбатаар. – Когда на тебя падет снег старости, уже не сможешь его стряхнуть.
Он улыбнулся и потер поседевшую бородку. Протянул руку к Конину, который помог ему встать с подушек. Хунгуры облапились, обнимаясь, а потом Ульдин пригласил гостя в заднюю, северную часть шатра.
Сидели, пили кумыс; лицо Булксу было непроницаемым. Он с интересом глядел вокруг: на колчаны, седла на лавках, оголовья, украшенные желтыми шишечками, бунчуками и кисточками. Смотрел на продолговатые щиты, кривые мечи и на топоры.
– И какова причина твоего визита, багадыр Булксу?
Хунгур все еще не отвечал. Увидел Конина, стоящего за спиной отца аула, и некоторое время не сводил с него глаз.
– Пусть богатство не покинет твою юрту, Сурбатаар, – сказал наконец. – Пусть скот множится на пастбищах, а кобылы приносят красивых жеребят, которыми ты отдаешь добрую дань кагану. Ты пооброс жирком после несчастий, которые пали на аул Ульдинов.
– Я смотрю в будущее, не в прошлое, багадыр Булксу. И что сделаю, если поставили меня у горы, на которую не взобраться? Не вычерпаю море ведрами. Как мудрый человек, не стану дразнить тигра в логове, если у меня нет стрел, чтобы от него защититься.
– Счастливый ты человек.
– А ты все не можешь позабыть.
Булксу даже подпрыгнул. Усы его вдруг ощетинились, как у саблезубого степного тигра, смуглые от солнца руки сжались в кулаки.
– Я не против кагана поднимаю голову. Но против того, кто должен был тогда сесть на кол вместо моего сына.
– Я не удивлен.
– Я его найду. Хотя бы и в бездне. Отыщу, всю жизнь стану преследовать. Нигде не сумеет спрятаться. Ни под землей, ни под водой, ни на горах, ни на небе. Я ночи напролет, – крикнул он, – чувствую боль, которую некогда ему причиню!
– И стоил он того? – Сурбатаар дал знак Конину, и тот наполнил чары кобыльим молоком. – Прошло столько лет. Он уже мертв; каган выбил весь его род, как и мой. Мы оседлали лендичей и покорили их, будто непослушного коня. Они ничего не значат, им приходится служить и принимать наших на зиму.
– Ему нынче было бы где-то восемнадцать или двадцать весен. Может, больше, – бормотал Булксу.
Он выпил одним глотком чару кумыса, выдохнул. А потом схватил хозяина за руку.
– Даркан Сурбатаар, поговорим только вдвоем. Пусть мое возбуждение не сбивает с толку твоих слуг и товарищей. Позволишь?
Сурбатаар дал знак, и Конин вместе с прислуживавшей невольницей удалился, переступив порог и опуская завесу.
– Есть люди, которые все еще переживают из-за обиды, учиненной тебе каганом Гораном Уст Дуумом. Как и те, кто полагает, что его сын опозорился, насадив на кол моего Могке. Нас двое, и оба мы были обижены. Рыба существует благодаря воде, человек – благодаря другому человеку, и, только оставаясь в единстве, мы по-настоящему сильны.
– Я не подхожу для мести, багадыр Булксу. Я старый и слабый. Все, чего хочу, это утешаться старостью и в спокойствии смотреть на мою дочку.
– Тем временем твой Ноокор обратил на себя внимание кагана и напомнил ему об ауле Ульдин.
– Каган убил моих братьев, их и моих сыновей, чтобы обречь род на вымирание, но он не запрещал покупать мужских невольников и делать их товарищами. У меня есть дочка, поэтому я не стану бунтовщиком, Булксу. С сильным сложно сражаться, с богатым – судиться.
– Но даже сила уступает разуму и примеру людей. Сороки стаей и тигра победят.
– Я уже уплатил долги. За бунты братьев пошел в бой, как того хотел Горан Уст Дуум, в одной рубахе, с саблей в руке, впереди остальных. С тех пор меня зовут Сурбатаар, Мужественный. Я не хочу больше ничего от кагана, кроме этого имени.
– Злость сильных не направлена на кагана, она направлена против советников. Особенно против того, который без проблем прошел бы под осью любой из повозок. Ты знаешь его, это карла Гантульга, проклятая шутка природы, которого стоило оставить в степи, мой друг.
– Если ты так меня называешь, Булксу, помни, как говорят старшие люди: свою помощь дай первым, помощь друга прими в конце.
– Юноша, который захватывает трофеи, должен ехать впереди. Что ж, не принимай близко к сердцу того, что я говорил.
– Пей, Булксу, – сказал Сурбатаар. – Пей и забудь, как я забыл.
Булксу кивнул. И пил кумыс, словно хотел убить всю боль, что разрывала его душу.

* * *

Гунна взяла его в оборот, едва он покинул шатер Ульдина. И не так, как хотелось бы мужчине, но со злостью, дергая. Не вспоминала бесславья, которым он себя покрыл, потеряв коня в гонке. Отвела его к собственной юрте.
– Повернись, покажи спину, – сказала. – Наверняка ты ранен, как всякий после Бора.
Он послушно развязал пояс, снял деэлу, в нескольких местах украшенную дырами от сильных ударов плетками. Сорочка под ней прикипела к ранам. Гунна дергала его чуть сильнее, чем следовало, он молча кривился; трясся, когда она отрывала ткань от израненного тела.
– Гордость должна болеть сильнее ран. Что за хунгур, который потерял коня.
Обошла его и взглянула прямо в глаза, и тогда увидела, что он улыбается… Покачал головой, словно желая возразить.
Она со злостью рванула – так, что по его спине заструилась кровь.
– Погоди тут.
Бросила на землю окровавленную, превратившуюся в лохмотья рубаху, осмотрела его худое тело, покрытое ранами, синяками и кровавыми полосами от плеток участников Бора. Вошла в юрту, взяла в железные щипцы раскаленный камень.
– Повернись, баба, – обронила, видя, как улыбка исчезает из глубины серых глаз Конина.
– Позволь, я его перевяжу.
Кто это сказал? Не Конин же. Перед юртой, сбоку, стоял Вигго. Со склоненной головой, ветер развевал его сбитые длинные золотистые волосы.
– Кто тебе позволил говорить, раб? Прочь! Возвращайся туда, где тебе место! Может, у овец найдешь послушание и уважение, которых нет у тебя между людьми!
Конин схватил ее за руку. Будто бы легко, но она почувствовала силу, что сидела в жилистом, худом, высушенном ветрами теле.
Он придержал Гунну и махнул Вигго. Скандинг – вернее, изгнанник – подошел медленно и несмело, без уверенности, что постоянно заставляло нервничать госпожу Ульдин. Неумеха, несчастный тюфяк, который не в силах управиться даже с овцами, – так мысленно обзывала его Гунна.
– Мазь из жира степного волка. – Он развернул кожаный узелок. – Немного печет, но не позволит гнили угнездиться в ранах.
– Ты сам его убил?! – фыркнула хунгурка. – Не поверю! Он бы тебя трижды сожрал.
– Его загрызли другие. Был теплый, когда я его нашел. Я ведь трус, госпожа. Вы это знаете: человек с клеймом Флока не может жить меж скандингами. Конин, я начну?
Он набрал на пальцы тяжелой серой мази и принялся втирать в раны. Конин даже не вздрогнул. Гунна смотрела и хрустела пальцами; Вигго действовал ей на нервы. Она шпыняла его и высмеивала все эти годы, пока он был с ними, взятый прямо из степи. Он должен был сдохнуть от самой тяжелой работы, но отец, как всегда, оказался милосерден. А теперь Вигго медленно втирал мазь в раны Конина. Без малого тетёшкался с ним как с ребенком, прикасаясь легко и аккуратно. И дольше, чем следовало бы.
Вдруг сбоку на нее пала тень. Она медленно обернулась на того, кто заслонил солнце. Увидела сидящую на своем коне хунгурку в волчьем колпаке: темные узкие косы падали ей на плечи, лицо было бледным, горделивым, глаза – как миндаль. Не белила лица и была красивой: маленький нос, округлые губы, всё при ней, идеально подобрано, словно в изображении богини, в аккуратной фигурке Матери-Неба.
– Селенэ! – Гунна раскрыла объятия. – Что-то наши отцы говорят слишком долго.
– У меня было время осмотреть аул. Твой муж унаследует хорошие стада и юрты. Послушных коней и пушистых овец.
– Если воля кагана позволит, чтобы я внесла это в приданое.
– А этот, – Селенэ указала на Конина, – твой раб?
– Ноокор моего отца. Неловкий дуболом. – Гунна легонько ударила Конина по голове. – Позволил, чтобы в гонке Бора у него отобрали коня. Муж, что возвращается из похода пешком, спит с козами за юртой!
– Я слышала и видела. Великий стыд. Но он не выглядит как хунгур. Эй, кто ты таков?! Тебе говорю! Эй!
Конин шевельнул головой. Голос хунгурки был таким настырным, что Гунна машинально встала между юношей и Селенэ.
– Он сплошное несчастье, но сердце у него доброе. Оставь его! Это мой человек.
– Все, что тут есть, принадлежит твоему отцу. А все, что принадлежит отцу, имущество великого кагана: ныне, и присно, и во веки веков. Так как зовут твоего Ноокора?
– Конин. Конин Ульдин.
– И что с ним такое, что он не может произнести ни слова?
– Злой Каблис зашнуровал ему рот невидимой силой, чтобы он не отвечал на глупые вопросы.
Селенэ ничего не ответила. Неторопливо объехала их. Потом медленно направилась прочь. Гунна некоторое время смотрела ей вслед: как та останавливается перед юртой отца. Оттуда как раз вышел Булксу; явно разозленный, быстро натянул на голову шапку, а когда Селенэ начала что-то говорить, отогнал ее нетерпеливым движением. Но на миг глянул на юрту Гунны, на Конина, который как раз натягивал кафтан, и на неподвижного, отодвинувшегося в тень Вигго.
И тогда к Булксу подошел Сурбатаар, взял его под руку, попытался повести куда-то, но гость был далек от спокойствия. Шел к коню, которого держали пара слуг; один пал на колени, выгнул спину. Но его господин остановился. С вымученной улыбкой развернулся и пал в объятия хозяина. Они обнялись.
– Я ел твою еду. Пил твой кумыс. Но я во гневе, Даркан Ульдин. Я не услышал из твоих уст слов, которые стали бы благостны для моего сердца как вечерний ветерок.
– Мудрые слова не всегда горды. Но умный человек сумеет оценить их значение.
– Добрый человек не позволит отпустить гостя в замешательстве.
– Тогда, возможно, достойный подарок развеселит твое сердце, багадыр?
– О да! – Булксу даже хлопнул в ладоши. – Если могу тебя попросить, подари мне кого-нибудь из твоего аула.
– Рад выполнить просьбу приятеля рода.
– У тебя есть товарищ, которого ты возвысил из невольников. Кажется, его зовут Конин. Пусть он носит колчан за мной!
– Конин? – переспросил пойманный врасплох Сурбатаар. – Это дурной человек, бывший невольник, недостойный твоего положения. Возьми, кого или что пожелаешь, может, моего вороного жеребца?
– Я хочу Конина, – выдохнул Булксу. – Мать-Земля, отчего он так много для тебя значит?
– Он не стоит ничего, а потому не может стать подарком, багадыр. Я могу дать тебе мой пояс, мой меч, мои сапоги, но…
– Значит, я уезжаю во гневе! – засопел Булксу. – До следующей встречи. Лишь бы она оказалась плодотворной, друг. Пусть Мать-Земля ведет твои стада.
– Бывай!
Булксу взошел на коня по спине невольника. Сразу развернулся в степь, а его люди подняли копья и погнали следом. Галопом, поднимая тучу пыли, к ним присоединились еще всадники.
А Сурбатаар Ульдин смотрел им вслед, кривя изрытое морщинами лицо.

* * *

Посреди ночи кто-то сильно дернул Конина – так, что парень затрясся, поскольку избитое, посеченное нагайками тело отозвалось глухой болью.
– Конин, вставай! – услышал он знакомый голос. – Это я, твой господин. Сурбатаар. Не шуми, не разбуди Феронца и Вигго.
Ноокор открыл глаза, но внутри юрты было темно: угли, тлеющие в очаге, давали красный отсвет, который едва обрисовывал фигуру отца аула.
– Вставай! Бери одежду, оружие! Пойдем, нет времени!
Парень собирался медленно и одевался снаружи юрты, потому что Сурбатаар нетерпеливо его подгонял. Сам завязал ему пояс, подал лук и колчан.
– Тебе надо убегать, Ноокор, – выдохнул. – Не вини меня, я люблю тебя как сына, которого отобрал у меня каган. Ты похож на него, а Булксу хотел, чтобы я подарил тебя ему. Это дурной человек. Он тебя обидит, хотя и не понимаю, отчего он зол на тебя.
Парень оглянулся на спящих по другую сторону огня Феронца и Вигго.
– Нет, не буди их, пусть спят. Конин, мой дорогой Конин, – говорил тем временем Сурбатаар, надевая ему на голову шерстяной колпак. – Не гневайся, что я тебя отдаляю. Ты не можешь жить подле меня. Я знаю, Рубрук мне сказал, ты искалечен с детства. Ты пережил ад, потому и не говоришь. Проклятый шаман предостерегал меня. Говорил, что злой дух, Каблис, идет за тобой след в след, что убьет, оборвет нить жизни каждого, кто выкажет к тебе доброту. Я видел его, смотрел некогда на невидимого на Рябом поле; я верю в это, но не боюсь. Моя жена тебя боится, но я ей не верю. Потому что каждый настоящий воин протаптывает собственные тропы, каждый может выказать железную волю, поэтому я сам рву круг, который очертил вокруг тебя злой дух. Я помог тебе. Я был суров, но… – он заколебался. – Но справедлив. Относился к тебе как к сыну, а из-за того, что ты молчишь, – не нанесешь мне большей боли.
Конин осмотрелся, увидел оседланного Дикого Амана с притороченными переметными сумами. Конь тряс головой и дергал веревку, привязанную к колышку.
– Конь твой! Садись и езжай на запад. В двух днях пути отсюда, над рекой, будет пустой аул, Ботома. Там затаись и жди. В руинах найдешь укрытие и воду, там есть травы, а у твоего седла – сушеное мясо и кумыс. Жди, пока я не пришлю кого-нибудь за тобой. Я должен понять, что готовится, отчего Булксу тебя преследует. Это сильный человек, он, как и я, потерял сына, но потерял его еще хуже – того надели на кол, потому что Булксу не исполнил месть кагана. Теперь езжай, не жди рассвета! Садись в седло и скачи! Жди моих посланцев. Бывай!
Конин вскочил на Дикого Амана. Уезжал больше удивленный, чем испуганный. Оглядывался на степь, погруженный в сон аул, табуны лошадей, стада овец и коз. На торчащие жерди шатров и бунчуки с тамгой Ульдинов. И наконец двинулся на запад, не попрощавшись с Вигго.

* * *

Дикий Аман отдохнул, поэтому мчался по степи будто снежная пантера. В Ботоме был уже на второй день, к вечеру: в мыле, мокрый, тяжело дышащий и похудевший, но живой. Во время пути Конин избегал других аулов и людей. Едва замечал на горизонте полосы дымов, видел стада овец и коз, сразу сворачивал, обходил их степями, пусть иной раз и теряя немало времени на переход рек и на то, чтобы обходить скалы. Легко не было. Осенние стада и аулы шли на север, в Лендию, чтобы встать на зиму в селах. Собрать кровавую дань и жить за счет хозяев. Степь была полна движением. Дикие хунгурские чабаны гнали на север скот, скрипели оси груженых арб, ехали на них юрты и шатры. На ветру реяли бунчуки и полотнища знамен.
Ботома представляла собой несколько скал у петли Тургая. Те походили на укрытия – что-то вроде мегалитов столемов, прятавших под склоненными плитами ямы и сухие углубления. На половине выстрела из лука зеленели луга, текла вода, жемчужно пенясь и неся желтую листву, опадающую с тополей, какими поросли скалистые возвышенности над рекой.
Некогда тут исчез целый аул, что встал неподалеку на отдых. Люди и животные просто растворились в воздухе. Говорили, что их похитил злой Каблис, невидимый дух степи и пространства, который мешает умершим пройти в иной мир по Древу Жизни. С того времени тут никто не останавливался. Место считалось про´клятым, а потому безлюдным и спокойным. Конин стреножил Дикого Амана и пустил его в траву. Сам спрятался между камнями и приготовил очаг. Подкормил коня лендийским ячменем, что Ульдин дал ему в дорогу целый мешок. Высек огонь, подложил веток тополей и дубов, которыми поросли берега Тургая. Сидел и смотрел в пространство без цели и мысли. Был близко от Ведды. На западе вставал рваный вал Южного Круга Гор, за которым лежала Лендия.
Три дня он ждал вестей от Сурбатаара, прислушиваясь к крикам ястреба, ночному вою волков и шакалов, шуму и стону горячего осеннего ветра. К ударам птичьих крыльев между скалами.
И вот ближе к вечеру он услышал отголосок. Когда приложил ухо к земле, сразу узнал далекий стук копыт. Тот становился сильнее, от нескольких коней, словно всадники прекрасно знали, куда направляются.
Он ухватился за лук и укрылся за камнями, откуда мог видеть брод через широко разлившийся Тургай. Незнакомца он увидел сразу; тот не скрывался, ехал сам-один. Прошел разливом реки, въехал на холм, сорвал с головы шапку и принялся махать ею, словно хотел обратить на себя чье-то внимание.
Конин отложил лук, ослабил тетиву, снял стрелу. Пришлецом был Феронц – в трепаном стеганом кафтане, на мокром коне. Осмотрелся внимательно, прежде чем надел шапку и закричал:
– Конин! Конин! Выходи! Вести… Даркан Ульдин тебя вызывает! Все будет хорошо!
Конин медленно вышел, всовывая лук в сагайдак, а стрелы – в колчан. Феронц остановился, его глаза бегали. Подъезжал медленной рысью; конь дергал головой, переступал, будто опасаясь Ноокора. Всадник махал Конину, а когда тот оказался неподалеку, внезапно указал рукой.
– Смотри туда! – крикнул. – Конин! Конин!
Вдруг что-то с большой силой ударило юношу в голову, сбоку, над ухом. Сила была так велика, что он не сумел устоять на ногах, упал. Но встал бы, пусть и с трудом, если бы Феронц в тот же миг не подскочил к нему и не прижал своим худым телом к земле. Но даже тогда Конин попытался бы его сбросить, освободиться, как делал это давно, в степи, когда хунгур вместе с Бокко издевались над ним и Вигго. Но не сумел, почувствовал еще один удар, звон в ушах. Кто-то невидимый помог Феронцу, лупя Конина по голове и прижимая его к земле.
Этого кого-то он узнал через несколько мгновений, когда ему выкрутили и выломали вверх руки, а шум в ушах распался на голоса и звуки гомонящей степи. Сперва он увидел потрепанные войлочные сапоги, потом ноги, обернутые тряпками. Наконец – худое, сухое лицо хунгура в кожанке и в приплюснутом шерстяном колпаке.
Сильный пинок перевернул его на другой бок. Еще один пришелся на спину, следующий прошил болью, попав в почки. Когда Конин свернулся в клубок, почувствовал и последний – прямо в лицо, так, что клацнули зубы, а изо рта потекла кровь.
Над Конином склонялся Айбек. Старый, злой, высушенный будто труп, хунгур. Отец Бокко, которого Ноокор убил в припадке гнева.
– Ох, Мать-Земля, – стонал хунгур. – Сколько я ждал этой минуты. Сколько просил и молил Таальтоса, чтобы тот направил мои шаги. Я приносил жертвы Матери-Небу и Матери-Земле, чтобы те указали мне на тебя безоружного. Чтоб ты был унижен и отдан в мои руки, как в твои отдали моего прекрасного сына, моего Бокко.
Он снова пнул Конина в живот, а стоящий рядом Феронц не протестовал.
– Ульдин хотел тебя укрыть, но мне было известно, куда ты направляешься. И знаешь, кто мне сказал? Его жена, Гоэлум. Она ненавидела тебя с того момента, как увидала на твоих руках кровь. И сказала мне, куда ты направился. А твой невольник был готов присоединиться к моей мести…
Феронц избегал взгляда Конина, как мог.
– Если ты приготовился к боли, – прошипел Айбек, – тебе придется еще подождать. Ты умрешь, но не сейчас. Я заберу тебя в то место, где каждый миг страдания будет напоминать тебе, как ты убивал Бокко. О, можешь ли ты, собака, вонючий баран, представить себе, что такое потерять сына? Выкармливать его день за днем, смотреть, как он растет, дозревает – и никогда не достигнет мужского возраста. Бокко ждет тебя. Ты станешь служить ему после смерти. Жди!
Его поволокли через травы прямо к коню. Руки Конина были впереди, зажатые в костяные хунгурские колодки. Что-то возвращалось к нему из воспоминаний. Однажды, давным-давно, он уже бежал неловко, шел и лежал, с руками по обе стороны шеи, зажатыми в жестокие клещи пут.
Когда он это вспомнил, по его щекам потекли слезы. Кажется, и у него уже закончились силы.

* * *

Его везли весь остаток дня и всю ночь на запад, пока горы Круга не сделались огромными, на половину неба, а их серые и коричневые, лишенные растительности вершины стали вроде огромных клыков или замковых зубцов, закрывающих дальнейшую дорогу на запад. Все это время он лежал свешиваясь, на коне, привязанный к седлу, с затекшими мышцами, без воды и еды. Как мешок, наполненный мясом; вещь, а не человек, даже не раб, который представляет хоть какую-то ценность.
Чем ближе к горам, тем холмистее становилась степь и поднимались на ней гряды, в которых острыми зубами вылезали из-под земли серые туши скал. Над шепчущими ручьями росли целые дубравы, рощи кленов и берез. Склоны вставали отвесно, покрытые растительностью, показывая, что тут закончились одичавшие поля и начиналась Подгорица – страна, что граничила с Монтаной Нижними Вратами, в южной части своей опустошенная и уничтоженная, сметенная ордой одиннадцать лет назад. Жизнь медленно возвращалась в эти стороны, но тут слишком близко были кочевья хунгуров. Слишком опасные места, чтобы дышать полной грудью и спать, не ожидая, что среди ночи раздастся топот, свист – и человек проснется в невольничьих колодках захватчиков. Подгорица, и раньше опасная, теперь окончательно одичала. В лесах, на вырубках, в скалистых долинах Круга Гор, в пущах и на болотах скрывались жестокие мужики, нападавшие на всякого, кто слишком близко подходил к их хатам, не распознавая – друг это или враг и убегая от превосходящих сил хунгуров. Захватчики не входили глубоко меж серыми хребтами. Непобедимые в степи, они пугались мрачного вида гор, отсутствия пространства, где могли развернуть боевые лавы, опасались засад и предательства. Из немногочисленных городов и сел они брали дань. Остальное оставили в покое, поскольку господарь Рареш бил им челом на Рябом поле, а его сын и наследник имел выю такую же гибкую, как отец, – а еще тяжелый кошель, который он метал под ноги новым захватчикам Ведды.
Тут и закончилось их путешествие, в каком-то наполовину разрушенном хуторе. Там, где среди сожженных и заросших травой халуп остались только длинные каменные, крытые деревянными досками овчарни. Один или два дома уцелели, хотя и осмоленные, с дырами на крыше – приникали к земле, склонялись к упадку, словно сдувшиеся от жалости, что тут никто не обитает. Дикая природа вырывала поля, захватывала луга и загоны; молодые деревья, пихты и березы, вставали на подворьях.
Тут закончился их путь. Едва живого Конина свалили перед одной из хат. К ним вышел человек в шишаке дреговичей – с маской, что опускалась на лицо, прикрывая глаза двумя полукольцами. Длинная борода доходила ему до груди, обрезанная ровно, будто лопата. А когда он отозвался, Конин вздрогнул – узнал этот голос и заросшее, непроницаемое лицо.
– И правда, славно, – сказал незнакомец. – Славно, что вы добрались.

* * *

Глеб был спокоен и медленен. Добыча ждала. Она не могла сбежать. Не тут и не сейчас. Не этим утром.
Он неторопливо вбивал колья в стену хаты. Один внизу, у самого глинобитного пола. Над ним – второй. Третий высоко – вертикально, в бревно крыши. Этот последний был двойным, загнутым словно лук. Конин предпочитал не думать, зачем все это. Даже когда дрегович, подсаженный Феронцем, протянул толстую конопляную веревку через железное кольцо наверху, привязал ту к крюкам под стеной и ухмыльнулся в густую бороду. А что еще он мог сделать? Был немым, а потому не мог молить о милосердии.
Конин лежал связанный, уже без хунгурских колодок на руках. На этот раз ему стянули руки за спиной и бросили на пол, не пожалев ударов и пинков. Потом ждали, следя за каждым движением Глеба, помогая ему по мере необходимости.
Наконец Дрегович закончил. Сразу потянулся к широкому поясу, достал оттуда кошель и втиснул тот в руку Айбеку.
– Держи, приятель. Четыре гривны, как мы договаривались. В добрых скойцах и квартниках, необрезанных. Лучше, чем ваши вонючие шкурки и медные кольца! Бери все, ты заслужил.
Айбек непроизвольно сунул кошель за пазуху старого кафтана, но не двинулся с места. Глебу это явно мешало. Сперва он шагнул к Конину, потом обернулся к хунгурам.
– Я дал тебе всё, дружище. Чего еще ты хочешь?
– Монет мало, чтобы насытить месть. Я буду стоять здесь, дреговичский пес, и смотреть, как ты развлекаешься с Ноокором. Не пропущу ни единого крика, не бойся.
– Ты ничего не увидишь, хунгур. Конин мой. Ты получил свое, а потому – ступай. – Дрегович развернулся. – А-а-а, совсем забыл, дружище: выход у тебя за спиной. Чуть правее. Я не хочу видеть тебя здесь.
Айбек одним движением выхватил из-за пазухи кошель и со звоном бросил его на землю рядом с Глебом.
– Тогда я разрываю наш договор. Вот твои гривны. Забирай их и отдай мне Ноокора.
– Потише, дружище, – заворчал Глеб, потом развернулся и пошел к хунгуру, широко разводя руки. – Громом клянусь, договор был, что я плачу за живого Конина – и наши пути расходятся.
– Я не уйду, дрегович, пока не увижу, как он умирает; пока Каблис, дух мести, не будет успокоен.
Глеб без предупреждения ударил его в грудь, в сплетение ребер; с такой силой, что Айбек подпрыгнул и обмяк, падая. Противник пнул его в ногу и притянул к себе так, что хунгур упал на живот, трясясь и плюясь слюной. Прежде чем он успел что-то сделать, Глеб уже сидел сверху. В руках дреговича блеснул кинжал; в один миг он проехался им по сухожилиям под коленями. Айбек орал, выл и пытался достать его рукой. Тогда дрегович поднял и опустил кинжал – вертикально; раздался еще один вопль хунгура, когда Глеб пришпилил к земле его правую ногу. Айбек трясся, плакал и выл. Глеб вырвал клинок, встал, отошел. И сейчас же выставил окровавленный кинжал в сторону Феронца.
– Забери его, дружище. Забери, прежде чем он истечет кровью, – приказал. – Только молю тебя, не делай никаких глупостей, не думай о мести. Он тебе уже не помощник. Не сможет ходить. Какое-то время.
– Бешеный пес! – рычал Айбек, пытаясь встать, но ноги, истекающие кровью, его не слушались. – Каблис тебя достанет! Достанет и пожрет! Будешь блуждать в тени! Будешь молить! Будешь служить мне!
– Забери его, дружище, прошу тебя, – повторил Глеб.
Феронц не бросился на него. Как видно, не был склонен рисковать здоровьем, а то и жизнью ради товарища.
– Бери его, бери! И слушай, что я тебе говорю!
Глядя на дреговича, Феронц ухватил Айбека под руки. Поволок его, а тот дергался и метался, портил воздух, пуская пену изо рта. Феронц вытянул его через порог во двор. Глеб следил за ними, затем пошел вслед отступающим хунгурам. Остановился на пороге и подождал. Помахал на прощание.
А когда те удалились, поднял кошель, взвесил его в руках и улыбнулся Конину.
– С этими хунгурами никогда ничего не понять. Чужеплеменники. Нас ненавидят. И вообще, – протянул он, – не настолько они умелы и сильны.
Он спрятал кошель в мешок под стеной и склонился над Конином. Юноша попытался вскочить на ноги, сделать хоть что-то – пусть просто укусить. Не сумел. Был без сил, не чувствовал рук. Тем временем Глеб привязал к его запястьям веревку, что шла к бревну над их головами.
Вдруг веревка натянулась, и Конин ударился лбом в глиняный пол. Почувствовал, как необоримая сила выкручивает ему руки за спину; сперва до одеревенения, потом до первых признаков боли – и одновременно вздергивает вверх.
Через миг он уже стоял, потом начал клониться, когда неумолимая сила принялась вытягивать ему руки все выше; пока он не выгнулся, шаркая ногами, до момента, когда обе стопы утратили опору.
– Пока хватит, – пробормотал Глеб. Веревка замерла, дав Конину миг передышки. Дрегович стал управляться в избе. Высек огонь, подложил хвороста, щепок и полешек, разжигая очаг в углу. Когда запылало, сунул туда нечто, что Конин не хотел бы видеть.
– На самом деле мне до тебя нет дела. – Глеб уже стоял перед пленником, разводя руками. – Я ищу человека, которого зовут Якса, и я почти уверен, что это ты. Но… я должен знать правду и быть уверен. Если я доставлю тебя кагану и окажется, что ошибся, моя судьба окажется хуже твоей. Ты Якса? Признавайся!
И что мог сделать Конин? Покачал головой, открыл рот как рыба. Будь у него свободные руки, он бы показал, что не может говорить. Но как это сделать сейчас?
– Якса разговаривал, я хорошо это помню. Ты только притворяешься немым. Я выдавлю из тебя правду, пусть бы мне пришлось поломать тебя на кусочки. Не принимай близко к сердцу. За тебя назначена награда, а мои дети в Дреговии голодают. Это для них!
Конин покачал головой: он кричал бы, если бы мог. Но сквозь его горло не вырвалось ни слова. Это было как мучить пса, чтобы тот признался в своей вине.
– Мои малыши, любимые отроки. Смотри, – Глеб потянулся к мешку и вынул оттуда какие-то предметы. – Это их игрушки, я взял их в дорогу. Чтоб напоминали мне о них.
Показал Конину тряпичную куклу с вырванным глазом. Вторую – с распоротым брюхом. А третью – без головы, набитую соломой. Только пустые, обломанные палочки торчали на месте шеи. Между ногами был колышек – наверняка заостренный.
– Говори, дружище, ты – Якса? Ты такой лихой молодец, мог бы быть моим сыном. Я сажал бы тебя на коня, отдал бы тебя в младшую дружину князя. Говори, ты – он?
Конин молчал.
Тогда Глеб взялся за веревку и потянул изо всех сил, повиснув на ней. В один миг поволок Конина вверх, так, что руки, вывернутые в плечах, заставили голову опуститься вниз, опрокинуться к земле, чтобы найти хоть какое-то облегчение в страдании. Боль пришла к нему, дергала членами так, что парень затрясся.
– Говори, ты Якса?!
Отрицание, вялое качание головой. Глеб потянул Конина вверх так, что тот забился в корчах. Хватал воздух ртом; кричал бы – если б смог. Страшное, жестокое дело: пытать немого, мучить без возможности признать свою вину.
– Брат, признайся! Я знаю, что ты притворяешься немым. Но ты ведь не глухой.
Что-то похожее на скулеж сорвалось с губ Конина, подтянутого вверх, подвешенного на веревке так, словно небо и земля его уже не хотели. Невообразимая мука, тем большая, что не смягченная возможностью выкрикнуть жестокое страдание.
– Якса? Ты – Якса?
Руки его выгнулись почти вертикально, как и все тело – постепенно, по мере того, как выламывались суставы. Глеб снова начал действовать. Ухватил камень, окрученный ремнем, поднял и привязал к ногам Конина. А потом – отпустил руки.
Смотрел, как тяжесть дергает тело, как в серых глазах рвется очередная струна боли. Пот тек по телу парня: в хунгурские сапоги, капал на пол – холодный, смертельный. Губы хватали воздух, язык трепетал во рту, словно обезумевшая птица.
– Говори: Якса! Я – Якса! Признайся!
Ничего он уже не мог выплюнуть из своего рта, лишь кусал до крови губы и мотал головой отрицая.
– Громче, я не слышу!
Глеб с усилием потянул веревку, дергая изо всех сил. Конин висел, как птица в сети, натянувшись будто струна, с выломанными из суставов плечами.
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы-ы!
Это был первый звук, что вырвался из его груди. Словно скулеж умирающего волка, нечеловеческий; быстро превратившийся в стон.
– Признайся! – кричал Глеб, махал руками, танцевал вокруг пытаемого, видя, как изо рта того текут слюна и кровь. – Ты – Якса?!
Отпрыгнул в угол, схватил с углей раскаленное докрасна железо. Приблизился к Конину, раздернул деэль на его груди, обнажил подмышку.
Приложил прут, придержал, воткнул глубоко – до вони паленого мяса.
Якса уже не трясся. Дергался раз за разом, его глаза убежали под надбровные дуги. Он умирал, кончался от боли.
– Говори. Ну, прошу тебя… дружище.
Глеб прикладывал железо к его груди, впечатывал в юношу кровавые знаки. Обнажил вторую подмышку и ткнул железом туда.
– Ну, прошу тебя… Прошу… Молю.
И тогда что-то затрясло мокрой от смертельного пота головой Конина. Он вскинул ее, раскрывая рот. Из глубин его молчаливого дотоле горла раздался голос: словно рык, хриплый, низкий, жуткий:
– Якса-а-а-а! Якса-а-а-а!
Глеб замер. Придвинул ухо к его губам и мерзко улыбнулся.
– Повтори. Я не расслышал. Говори громче!
– Якса-а-а-а! – завыл Конин.
И вдруг дернул головой, будто волк: в безумии, в ярости, в боли. Его челюсти раскрылись и сомкнулись на правой щеке Глеба, давя и разрывая бледную кожу.
Когда они сомкнулись, в протяжный адский рык мучаемого вторгся крик Глеба. Вой, полный страдания, ненависти, удивления…
Он бился, сцепленный с растянутым на веревке Яксой, выл, орал, отталкивал его.
Парень не отпускал, его зубы сомкнулись, будто железные челюсти волчьего капкана. Уже не отпустили бы; держали изо всех сил, до горького конца.
Глеб наконец отвалился, пал на землю, а мучаемый хрипел, кричал, плевался кровью. И говорил, говорил, говорил. Повторял, слова выходили из его рта искалеченными, словно он грыз камни.
– Якса… я – Якса. Якса-а-а-а!
Дрегович бился в корчах и тихо стонал, прижимал руки к голове. Узник укусил его глубоко; вся правая сторона лица была теперь в крови; та текла ручьями, окрашивая темной алостью глинобитный пол хаты.
Глеб то стонал, то терял сознание – тогда его начинали бить корчи. Конин раскачивался на веревке, словно пойманная в сеть птица, боль врывалась ему в голову, лишала разума, из-за нее он уплывал далеко-далеко, почти в самую бездну…
Ничего не мог сделать. Только колыхаться и проваливаться в муку.

* * *

Когда он снова пришел в себя, вернулся в страдающее тело, почувствовал, что еще висит. Рук не было, но он колыхался – вперед-назад, иногда вправо-влево. Вместе с этим движением вокруг него кренились и танцевали стены хаты. Вперед-назад.
Новая волна боли. Он стонал, выл, кричал. Уже не пытался дергаться.
Единственное, что мог делать, это жаловаться. Слова – какие-то странные, непроизносимые – давили на губы, словно только теперь, после всех лет молчания, нашли выход из его головы.
Ниже лежал окровавленный Глеб. Не двигался, но и его пленник не мог ничего поделать. Не разорвал бы пут, не ушел бы из ловушки. Мог только висеть, покачиваться и стонать. Кричать. Ждать, пока его найдут. Но кто, зачем бы? Может, лучше закончить тут жизнь?
Он не знал, сколько прошло времени с момента пленения. Тела уже почти не чувствовал. Только пульсировали болью ожоги на груди и под мышками. Тень накрывала голову и опускалась мягко, будто плащ, закутывала его в вечный сон.
Но его время еще не настало.
Какая-то фигура вдруг подняла его вверх, снова породив боль и страдание. Дернула за струны нервов, схватила за руки.
И Конин-Якса завыл, закричал, чувствуя боль, что была сильнее, чем причиненная Глебом.
Но все же это был путь во тьму и спокойствие.

* * *

– Ненасытна орда в своем голоде до земель, богатства и людей, – говорил во тьме Голос. – На полном скаку хватают они с земли девиц и парней. Склонившись низко в седле, одной рукой берут добычу за загривок, словно щенка. Второй, с саблей, рубят голову отцу и матери. Ястребиным взором увидав золотую цепь на груди либо перстень на пальцах, ставят дыбом коня над трупом и срывают драгоценности. Опустошив земли соседей, ведут пленников в глубь Бескрайней Степи. Тут невольники должны жить по примеру орды. И только те, что постарше, сохраняют нечто из образов и воспоминаний о родной стороне. Память о матери или отце, клочья языка, Знак Копья. Но и такую память орда выжигает, и только на ее языке могут они говорить. Пропитаны они конским потом, кумысом и кровью; одеты в меха шерстью наружу; ведут жизнь зверя, битые кнутом и палицей, жестокие к тем, кто слабее, и покорные с теми, кто сильнее. Нынче, когда они покоряют Ведду, – продолжал Голос, – уже не берут пленников. Оставляют угнетенный народ на месте. Только приставляют к ним надсмотрщиков. Крепко берет в колодки орда, только видом полей и лесов отчизны могут крепиться уставшие глаза людей. Ничего более им не оставляют. А Праотца орда уничтожает в душах своих рабов прежде всего. Ненавидят любые его знаки в Ведде. Разрушают сборы, а жрецов убивают. Потому что лишь Праотец одаряет людей верой и надеждой. А именно это орда и не терпит более всего – от нижайшего из чабанов до золотого кагана…
После этих слов он проснулся в мягком, выстланном бараньими шкурами ложе. Над ним была крыша, покрытая старой соломой. По сторонам – стены из грубо сколоченных бревен, где щели заткнуты мхом и прикрыты побелкой.
Лежал он долго, боясь пошевелиться, потому что память о боли, которую ему причинил Глеб, все еще рвала сознание. У него снова были руки и плечи, которые, как ему казалось, отпали от тела. Спрятанные под шкурами, чем-то перемотанные. Он боялся ими пошевелить.
От очага, который находился в углу избы, поднимался мощный, пусть и худощавый человек с мрачным бородатым лицом. На его щеках и лбу были незажившие раны, одна рука подвешена на полотняной перевязи.
– Выживешь, Якса, – сказал он, посматривая на юношу. – Якса, Якса… вспомни свое настоящее имя. Не будешь больше Конином, чужаком и приблудой.
Подошел к стене и выцарапал на ней надписи, которые Яксе говорили меньше, чем раны и порезы на коже мужчины.
– Конин умер. Нынче рождается Якса, – перевел тот.
– Ты Грот, я тебя узнаю, – прохрипел юноша. Слова с трудом проходили сквозь горло, позабытые, старые. – Где Глеб?
– Кто это?
– Тот, что меня мучил.
– Даже не вспоминай о нем. Важнее, что тебя спасли здешние люди. Привлеченные дымом, они вошли в хату и нашли тебя висящим.
– Что там… происходило?
– Не хотели говорить. Не спрашивай их, не тяни за языки. Это сердитый народец. Принесли тебя, перевязали, использовали языческую магию. Руки будут слушаться тебя, как и раньше. Попытайся встать, а то отлежишь себе все. Когда тебя сюда привезли, был еще вресень. Нынче у нас последняя луна жолтня, уже листва почти опала. Ну, ты сумеешь. До свадьбы заживет.
Якса отважился шевельнуть руками. Сумел, хотя те были слабые и как деревянные. Но слушались. Грот отбросил шкуры, протянул руку на помощь.
– Вставай, Якса.
– Я Конин.
– Для орды ты был Конином, приблудой, мерзким чужаком. Для меня ты – человек. Лендич, рыцарского рода. У тебя были отец и мать, я ее знавал. Когда ты был маленьким, я спас ее в Дзергони, где она спряталась от хунгуров. Во время первого их налета. Ты еще докажешь, чего ты стоишь. А теперь – пойдем.
Он вставал медленно. Грот одевал его как ребенка – в старую истрепанную деэлю сверху рубахи; пояс, сапоги. Провел к очагу, вылепленному глиной в углу хаты. В жаре стояли прокопченные горшки. Он вынул один, подал ему ложку из липового дерева. На длинном столе, покрытом льняным рушником, лежали лепешки, стоял пузатый кувшин с квасом и второй – куда меньший. В том был темный густой мед. Сладкий и дающий силы. В горшке ждала горячая чечевица с жирными шкварками.
Якса потянулся за кувшином, отпил глоток. Ел в молчании.
– Ты спас мне жизнь на игрищах хунгуров. Дал коня. Я долго ждал, но… удалось. Не было просто; такое никогда не просто. Ты доказал, что твой дух побеждает тело. Взамен за это я спасу тебя, заберу в Лендию, где ты будешь в безопасности.
Якса засмотрелся в огонь.
– Нет. Я должен жить… здесь.
– Не здесь, там, – указал Грот. – За горами, в Лендии. Орда охотится на тебя. Не отступит. Убьет всякого, кто тебе поможет. А если ты попадешь в руки хунгуров, тебя ждет мука, по сравнению с которой смерть покажется избавлением.
– От хунгуров я испытал меньше страданий, чем от других. От Глеба, от… тебя. Сурбатаар Ульдин возвысил меня из невольников. Я не пес.
– Ульдин или любой другой Сурбатаар погибнет, когда каган узнает, что он дал тебе хотя бы меру воды. Час до´рог, суд строг. Что минует – то закончится, Якса. Не пугайся, я тобой займусь. Все наконец-то образуется.
Дверь отворилась, скрипнув петлями. В хату шагнул мощный бородач. В меховом колпаке с выгнутыми наружу краями, к которым был прикреплен пучок перьев. Одетый в толстый кафтан, затянутый на поясе, обшитый узорчатым материалом, застегнутый на ряд огромных пуговиц. У левого бока его висела тяжелая сабля с простой гардой, а в руке он держал щит, какого Якса не видывал. Широкий, четырехугольный, поверху обрезанный наискось, словно крыло птицы. И с изображением степного сокола.
Мужчина отставил щит, уперев тот в стену. Нахмурился, увидев Яксу на лавке.
И вдруг его рука рванулась к правому боку. В ладони блеснул кинжал. Воин, хотя большой и мощный, двигался как тигр-людоед. Прыгнул к Яксе, повалил его с лавки на глинобитный пол, придавил тяжелым коленом, поднял для удара узкий клинок…
…за вооруженную руку ухватился Грот. Придержал. Они пытались победить друг друга, дергаясь яростно.
– Хунгур! Пес! Стервь! – хрипел незнакомец. – Ни один из них не останется в живых в моем доме!
– Это лендич! Якса! Мой человек! Оставь его!
– В языческих одеждах!
– У него нет других!
– Его позорит то, что он их носит!
– Это Якса Дружич, сын Милоша Дружича! У вас он на хоругвях! – гричал Грот. – Стой, а то у меня рука слабнет!
Мужчина заколебался, натиск его дрожащей руки ослаб, успокоился.
Опустил кулак, встал, убирая колено с груди Яксы. Замер с кинжалом в руке.
– Что ты сказал? Кто это?!
– Якса, сын Милоша Дружича, убийцы кагана Горана на Рябом поле, одиннадцать лет назад.
Воин засопел, спрятал кинжал в ножны, наклонился и ухватил Яксу за деэлю на груди. Поднял его словно щенка, хотя парень дергал руками, пытался пинаться.
– Якса?! Слишком он мал. Слишком худой.
– Он воспитан среди хунгуров. Они его не узнали. Но теперь ведают. Умерь свой гнев, Гусляр. Он ничего тебе не сделал.
Якса дергался, но освободился, только когда мужчина ослабил хватку.
Отступил, присматривая оружие, но вокруг не было ничего подходящего. Зато Гусляр сделал два шага и открыл один из сундуков под стеной. Неожиданно вытащил оттуда кармазиновую тунику, стеганную в ромбы, с разрезом внизу для конной езды. А еще – капюшон, опадающий на спину, украшенный рубчиками. И широкий пояс с серебряной пряжкой в форме змия. Все это бросил на постель.
– Одевайся, – произнес голосом, не терпящим возражений. – Не будешь меж рацами выглядеть как хунгур.
Якса покачал головой. Тогда Гусляр схватил его за плечо так, что сделалось больно. Толкнул на стену, схватил за грудки и вздернул ему голову.
– Ты слышал, что я сказал?! Может, ты и правда сын Милоша Каганоубийцы, но в этом селе мое слово – закон и власть!
– Одевайся, – вторил ему Грот. – Без лишних слов. Давай-давай, не то проведешь ночь голым во дворе!
Якса уступил. Злой, но еще слишком слабый, чтобы сопротивляться. Сбросил деэлю, снял портки, распустил пояс. Оделся в наряд столь странный и чужой, насколько чужими ему были лендийские невольники при первой встрече. Гусляр бросил его старую одежду Гроту.
– Сожги это!
Сам присел на лавку. Протянул руку к лепешке, оторвал кусок, начал жевать. А потом хлопнул в ладоши, крикнул:
– Вук! Давайте ужин!
Двери скрипнули. Вошли двое в кафтанах – но не настолько богатых, как на Гусляре. За ними – две девки в платьях и передниках, с заплетенными на голове косами. Управлялись, раздувая огонь, расставляя новые глиняные горшки. Кладя на угли большие куски рубленого мяса. Когда одна наклонилась слишком сильно, Гусляр с размаху хлопнул по ее оттопыренному заду – так, что она даже пискнула. Приподнялся и схватил вторую, несшую два кувшина, за большую грудь, помял.
– Наконец человек знает, что жив! Наливайте!
Внесли глиняные кубки, в которые вторая девка лила темный густой мед. Подняли их, свели со стуком.
– За славу и счастье!
– За нашу удачу. Четыре хунгурские башки украсят могилы предков. У нас есть мехá и цепи, пара коней, целая арба с шерстью и войлоком.
– За Большого Гусляра! – провозгласил один из мужчин.
– Здравие! Счастья и жизни!
Они выпили. Гусляр стряхнул остатки меда по очереди в четыре угла хаты. На Яксу, сидящего на постели, внимания не обращал.
– Ты нескоро вернулся, Большой Гусляр, – отозвался Грот, – а потому наверняка обдумал предложение, с которым я приехал к вам через горы. Эта дорога едва не стоила мне жизни. Шестой раз я попал в лапы хунгуров. Но сохранил лицо и силу, не сдался. Благодаря Яксе. Иначе, несмотря на силу моего духа, порвали бы меня в клочья в проклятой гонке Бора.
– Якса… Якса, – заворчал Гусляр. – Даже поверить не могу.
– Клянусь своим словом, честью и головой. Я его узнал. У него глаза матери. Сам посмотри!
– Да не елозь ты, как дырка старой карги по молодому херу! – рявкнул Яксе Гусляр. – Садись с нами, в конце, потому что ты не рыцарь.
Указал место на лавке. Но парень не двинулся с места.
– И возвращаясь к моему предложению. Вы подумали? Я много выстрадал, неся вам слово от лендичей.
– Рацы не поддержат ваше дело. Нам ведь можно так, верно? – он обернулся к товарищам в кафтанах. – Не по злой воле, но по рассудку. То, что вы планируете, – безумие. Возьметесь за оружие, а хунгуры проедут как буря по вашим выям. Вы должны биться как мы – дергать врага и ждать, пока придет должный день, а не начинать бой, заранее обреченный на поражение. Кто вам поможет? Ты ведь не думаешь, что проснутся короли-духи в Короне Гор?
– Мы уже принесли достаточную дань крови.
– Должно быть, они спят слишком крепко, если до сих пор не проснулись. А Лендия – в беде. Так кто вас поддержит? Сварны? Тауриды?
– Когда мы встряхнем их совесть…
– И с каких пор у этих раскрашенных мужешлюх из Тауриды есть совесть? Нет, и не проси. Мы, рацы, не пойдем; не встанет ни Монтана, ни Подгорица. Вы зря рассылали вестников. Всех, кроме тебя, убили хунгуры.
– Вы пойдете в бой, – ворчал Грот. – Не стерпите звона оружия за горами. Сколько еще ты сумеешь обороняться в этих скалах? Год, два? Хунгуры в конце концов натравят на вас подгорян или дреговичей. А те одинаково хорошо умеют выкуривать как скальных медведей, так и вас. Поднимитесь, когда мы поднимемся. Только огонь настоящей битвы закаляет великих людей.
– А полагаешь, я не закален?! – загремел Гусляр. – Если бы я не был князем, вызвал бы тебя сейчас на кулачный бой. Ты говоришь, что стычки и засады, которые я устраиваю, привели к тому, что я перестал быть мужчиной и рыцарем?!
– Я говорю, что думаю. Как и ты. Нет, ты – не рыцарь и не мужчина.
– Вставай, поп! – заорал Гусляр и вскочил на ноги. Одним движением ухватился за свою саблю и вытянул из ножен. У той была длинная прямая гарда, клинок шириной почти в ладонь, тяжелый, кривой и жестокий.
– Спрячь – или сруби мне голову, если решишь, что стоит. Я не стану проливать кровь без причины. Свою поберегу для освобождения Лендии, а твою – для Подгорицы.
Гусляр фыркнул смехом. Покачал головой.
– Что ж, – закусил ус. – Ты всегда был безумнее, чем старики-пустынники. Спасибо за искренность. Стало быть, если я – не мужчина, то я и не благородный. А потому не встану на безнадежный бой, жаль мне рацев. А ты что намерен делать?
– Хочу просить тебя, Большой Гусляр, чтобы ты показал мне дорогу через горы. Возвращаюсь к своим.
– Покажу. Пройдешь ее с лошадьми, на поводьях. Она непростая, но в эту пору года проходима. Однако нужно спешить, пока не выпал снег.
– Спасибо.
– А с ним, – Гусляр указал на Яксу косматой головой, – что намерен делать?
– Пойдешь со мной, верно? – спросил того Грот. – Только в Лендии ты будешь в безопасности.
– Не пойду, – покачал головой Якса. – Вчера я тебя спас, нынче ты – меня. Мы квиты, Грот. Не мучай меня, не то я взорвусь. Впаду в безумие, и придется тебе меня связывать. Как тогда, когда я едва не убил тебя как невольника. Помнишь?
– Били тебя ремнями, жгли огнем, вязали веревками, Якса, чтобы ты стал мужчиной. А потому – будь как железо, как лучшая сталь. Как меч, что звенит, а не скрипит. Держись, выдержи. И возвращайся со мной. Возвращайся сражаться. Мстить за судьбу, которая постигла твой род. Отца, мать и дядю.
Якса закусил губу. И ничего не сказал. Опускались липкие, влажные осенние сумерки.

* * *

Взяли их на рассвете, когда яркое осеннее солнце взбиралось над окоемом, начиная упорное странствие к макушке Матери-Неба. Со всех сторон, будто стая шакалов, пришли сросшиеся с лошадьми фигуры с рогами на голове, в шкурах и обшитых мехом кафтанах. Обошли аул, ворвались меж шатрами с криками, со свистом стрел-пищалок, которые они пускали низко, над верхушками юрт и шалашей.
Не убивали – атаковали воплями, били, лупили плетками выбегающих из укрытий, разбуженных от сна людей, наезжали лошадьми, с силой отбрасывали полотнища и рвали шерстяные стены, растянутые на жердях. Честно говоря, могли сделать что угодно – в роду, лишенном мужчин, мало кто мог защищаться. Но нападение было не ради резни. Приехавшие сходили с лошадей, выгоняя жителей из юрт, а сами кого-то искали – везде, где могли. В юртах, на арбах, на четырехколесных возах с шерстью, под лавками. Как безумные переворачивали постели, кололи их кончиками сабель, кружили между стадами коз и овец, пинками выгоняли пастухов из сплетенных из хвороста укрытий. Гнали плачущих матерей и детей на главную площадь аула – к украшенной тамгами юрте Ульдина.
Сурбатаар сорвался с постели, пробужденный криками нападавших. Вышел в незастегнутом кафтане, с женой, что нетерпеливо ступала следом, надевая ему на бритую голову колпак, набрасывая на плечи короткий кожух и поправляя накидку, то и дело сползавшую. Он увидел круг враждебных воинов и своих людей, согнанных между ними, под присмотром. Стражников без мечей и щитов, кого держали на арканах с клинками, приложенными к голове.
Он осматривался и ничего не говорил: в его сторону ехал всадник в мехах и таком большом колпаке снежного волка, что тот почти сползал ему на глаза. Потрясал, поднимая над головой, толстым белым буздыганом с тамгой Тоорула.
– Сурбатаар Ульдин! – кричал. – У меня ярлык великого кагана! Это не война, не нападение. Понимаешь?
– Булксу, еще две луны тому назад я приветствовал тебя как гостя и друга. Отчего же ты нападаешь на меня как на врага, пусть и заслонившись ярлыком?!
– Я не прибыл тебя грабить, Ульдин! Вот приказ величайшего владыки степи Тоорула. У тебя в юрте скрывается Якса! Ненавистный великому Тоорулу сын Милоша Дружича, убийцы его отца. Наш господин, солнце степей, победитель лендичей, даугров, китмандийцев, звезда на небосклоне нашего счастья, приказал истребить весь род Дружичей. Ты укрывал у себя лендича.
– Я никогда не слышал ни о каком Яксе. Если он тут и вы его найдете, забирайте себе.
– Ты хорошо знаешь, о ком я говорю. Ноокор Конин, твой товарищ, – именно он тот человек. Ты прятал врага кагана, за что должен закончить на колу. Где Конин?!
– Конин – пес! Невольник, который словно шакал рвал наши внутренности, когда мы прижали его к груди, чтобы согреть дыханием. Убежал как трус. Забрал у меня лучшего коня. Если достанешь его, удели кару и от моего имени. Пусть сдерут ему шкуру на спине и пятках!
– Убежал? Не верю!
– Ищите. Если найдете – он ваш!
Люди Булксу и правда обыскивали юрты, переворачивая лавки, мехи с кумысом и бурдюки с водой. Рылись в упряжи, разбрасывали кожи, щиты, ковры, протыкали подушки, набитые шерстью, словно и там мог таиться проклятый Якса. Уходили злые, оставляя за собой разруху, как после урагана. Один из них, с мордой, украшенной тонкими, смазанными жиром усами, бил челом перед Булксу и докладывал, что в ауле нет никого, кто напоминал бы беглеца.
Булксу обернулся в сторону сжатой его людьми группки женок, подростков и пары старых пастухов. Поднял ярлык, словно хотел ударить тем с высоты, и закричал:
– Кто из вас знает, куда сбежал Конин?! Каган дает хорошую награду за него. Собственную юрту и столько овец, сколько сумеете посчитать.
Толпа заворчала. Все взгляды устремились на Ульдина: тяжелые, уставшие, налитые кровью; глаза, что день за днем палило солнце, иссушали ветер и жар, льющийся с синего неба.
– А еще свою большую, непреходящую милость, – закончил Булксу. – Что, никто не вызовется? Никто ничего не знает? И кто был приятелем и слугой Конина? Кто спал в его юрте, стелил ему постель, чистил узду и седло? Кто?! Укажите на такого человека и не пожалеете.
Гунна шевельнулась, но Сурбатаар сделал шаг в сторону и заслонил ее от взгляда нападавших.
– Никто? Никто… – Булксу тряхнул головой, словно бы удивленный. – Хорошо-о-о. Давным-давно каган Горан Уст Дуум выбил всех мужчин в вашем ауле. Нынче его сын приказал мне проверить, не отросла ли от обрубка вербовая ветка. Я вижу, что отросла, а потому… – указал на кого-то в толпе. – Тормас! Делай, что должен!
Вдруг трое его воинов кинулись в ряды людей Ульдина. Выволокли одного – перепуганного пастуха Урбека, – дергая, хлеща плетками под коленями. Бросили его спиной на колесо арбы, развели руки в стороны.
Крик! Это вопила его жена, обнимая двух малых детей, выталкиваемая из рядов двумя рослыми хунгурами.
Усатый воин ухватил Урбека за волосы и прижал его голову к колесу, обнажая горло. Потянулся за мечом.
Не пришлось доставать клинок. Сурбатаар ступил вперед, встал перед Булксу.
– Не убивайте невиновных! Я был ближайшим приятелем Конина. Со мной он делил юрту, а порой и постель. Слушал меня, но не говорил, потому что был немым. Я сделал его Ноокором, а он отплатил презрением, бросив мою службу.
Булксу наехал конем на Сурбатаара. В руке его был обушок, не ярлык. Тупой тяжелый молоток на длинной рукояти из твердого дерева.
– Нет, это неправда! – крикнул кто-то из-за спины Ульдина. – Это не так! Вигго был поверенным и приятелем Конина. Его тот выбрал среди прочих, приказывал спать и поддерживать огонь в юрте. Выбрал как слугу, когда мой отец его возвысил.
Сурбатаар вздрогнул. Рядом с ним оказалась Гунна: теперь она сгибалась в поясе перед Булксу и его воинами, указывая в толпе на несчастного скандинга.
– Возьмите его и не трогайте отца! – кричала. – Он будет все знать. Шептал Конину долгими ночами, стелил ему постель и был помощником, как хорошо объезженный конь.
Рука Булксу опустилась, указывая на бледного Вигго. Того сразу схватили под руки два воина в кожаных панцирях. Дернули, вырвали из толпы, выкручивая руки. Бросили на колени.
– Всеми богами клянусь, не-е-ет! – заплакал парень. – Это не я! Я только служил!
И тогда Сурбатаар не выдержал. Ухватил Гунну за воротник, встряхнул. Поднял руку, сжатую в кулак. Ударил по голове, раз, другой!
– Что ты болтаешь, глупая тетеха! Эй, не слушайте ее, воины кагана! Не Вигго виновен – только я, что позволил ему сбежать…
Не закончил, потому что Булксу наехал на него конем как бешеный. Повалил, сбил с ног, бросил в песок и прах степи. А за ним бросились на старика и остальные воины. Пинали, били, лупили рукоятками плеток. Досталось и Гунне, которая тщетно пыталась заслонить отца, бросалась как волчица, пока кто-то не ударил ее наотмашь – так, что она отступила, упала на спину.
Булксу соскочил с коня, приблизился с обушком. Ударил раз, другой, третий, прямо по спине. И тогда Сурбатаар в первый раз вскрикнул. Коротко, рвано. Изо рта полилась кровь.
– Нужно было тебе пасть на Рябом поле. Ты-ы-ы! – кричал его противник. – Ульдин Сурбатаар, мужественный! Теперь станут звать тебя Боол, Ульдин Сломанный! Сломанный! Хватит! Оставьте его.
Окровавленный и избитый, Ульдин лежал у его ног и трясся. Гунна, в ненамного лучшем состоянии, рвалась из рук хунгуров точно ласка, дергалась и наконец укусила за руку одного из них так, что тот крикнул. Вырвалась из хватки, припала к отцу. Ее схватили снова и принялись бить кулаками. Прервал это Булксу, схватив ее за тяжелую черную косу, дергая вверх и поднимая, заглядывая в лицо.
– Слушай ты, маленькая кучка овечьего дерьма! – крикнул. – Смотри! Тут – второй ярлык кагана. Отец не выслушает, так ты пойми. Тоорул забирает у вас стада, юрты и слуг. Все теперь принадлежит кагану. А вам приказывает идти на зимовье в Лендию, как всем. В село Сыбин. Тут все написано. Пусть тебе шаман прочтет!
Ударил Гунну в грудь вторым вынутым буздыганом. Девушка не хотела брать, поэтому он ударил ее по голове: раз, второй, третий…
– Возьми это… возьми, – прохрипел Сурбатаар.
Она приняла ярлык, но сразу опустила его.
– Пустите ее!
Миг-другой она стояла, будто не зная, что делать. Ярлык выпал у нее из руки и покатился в прах, испятнанный кровью.
Булксу обернулся к Вигго, который, казалось, вот-вот мог умереть. Ухмыльнулся, дернул себя за усы.
– На коня его! Едем.
– Куда хочешь поехать? – спросил Тормас.
– В Амун! – сказал Булксу. – Развлечемся там какое-то время.
Вигго трясся и плакал.

* * *

Булксу вез пленника в степь молча и напряженно. Словно вот-вот мог лопнуть как рыбий пузырь. Не говорил, не улыбался, раздумывая. Зато Вигго все время стонал.
Покачивался в седле на рысях, едва мог усидеть при галопе. Перехватывал короткие мгновения отдыха в степи, все два дня пути охраняемый тремя воинами, вооруженными саблями и луками.
– Багадыр, багадыр! – крикнул наконец слабо. – Ты не обязан меня мучить. Я сам расскажу тебе, что знаю, не нужно меня бить.
Хунгур даже головы не повернул. С того момента, как они уехали из аула Ульдина, он ни про что не спрашивал, не допрашивал пленника, не кричал – даже не злился.
– Вам ни к чему заставлять болью меня говорить, я и так все скажу.
И тогда Булксу впервые повернулся в его сторону. Узкие губы скривила искренняя добрая улыбка.
– А откуда ты знаешь, что я на самом деле хочу с тобой сделать?
– Не знаю. Но именно этого боюсь.
– Бояться не нужно. У меня хороший отряд, почти минган воинов, никто тебя не обидит.
– А вы… не обидите?
– Будь уверен, я не намереваюсь ни жечь тебя, ни хлестать.
– Я вовсе не воин, багадыр! Никогда таким не был, не могу удержать меч в руке. Потому-то меня и выгнали из Винеты, лишили имени скандинга, который рожден в снегу и железе, закален в огне и для которого убийство – настолько же просто, как еда. Мне оттиснули на лице тавро Флока, человека наиболее презираемого. Не скандинга, но зверя.
– Ты станешь великим воином, Вигго, – Булксу похлопал его по плечу. – Не переживай, уж я постараюсь. Туда, – указал на что-то в степи, что вставало впереди. – Ждите тут, пока я не вернусь. Сойдите с коней и ждите!
Направился прямиком к поселению, что лежало в голом поле, под жаркими лучами солнца. Выглядело оно как аул, с той лишь разницей, что здесь не было юрт – одни шалаши, а вместо бунчуков торчали жерди с привязанными к ним черепами и головами. Не было видно и табунов, стад овец и коз, что обычно ходили у любого поселения.
Булксу не было долго. И возвращался он не один, а с группкой оборванцев. Рядом с воинами кагана те казались разлапистыми деревцами, которые вытащили из болота. Грязные, оборванные, некоторые обмазаны глиной, чтобы предохраниться от укусов насекомых. Одетые в ошметки шкур, с ветками, повешенными у пояса, или на шее – костями. Во главе почти бежал сухопарый шаман с голым бритым черепом, таща широкий бубен из козлиной кожи, с длинной рукоятью и прутком с колокольцами. Булксу был зол и нетерпелив. Нетерпение отражалось на сухом лице шамана в виде подбитого глаза и кровавого следа на щеке.
– В колодки его, – Булксу указал на Вигго. – Но не причиняйте ему боли. Он уже достаточно страдал.
Скандинг тонко крикнул, когда его схватили под руки, выгнули их кверху и взяли между костями, связали веревками, переложили петли так, чтобы он не мог двигать руками. Шаман подбежал к нему, закрутился, затанцевал, лупя в бубен, брякая и порой хлопая в ладоши.
– Вперед, берите его! У меня нет, как у вас, вечности на поиски!
Вигго трясся, дрожал так, что трещали колодки. Безвольно позволил согнуть себя, пока не встал на колени. Тогда к нему подступил шаман, обошел на полусогнутых ногах, поймал его шею между ногами и сбросил шапку с головы.
Скандинг закричал, когда в ладони ведуна появился длинный нож. Но шаман не стал его калечить. Просто склонился над головой, ухватил за вьющиеся, спутанные рыжеватые вихры и принялся их сбривать – скрести клинком по черепу.
– Что вы делаете… – застонал юноша. – Вы должны были меня оставить… Багадыр, вы обещали! Я вам верил.
– Ш-ш-ш, душа, – успокоил его Булксу. – Никто не желает тебя убивать. А волосы – что ж, ветер их унесет, но отрастут новые.
Шаман скреб скандинга по темени, пел что-то по-своему, отбрасывал пучки волос.
Тем временем к ним приблизилась группа шаманов из поселения. Несли клетку из железных гнутых прутьев, высотой до пояса мужчины. Внутри была темная, гибкая форма. Большой, полосатый на спине степной генодон-людоед, с тупой мордой, вооруженный большими желтыми клыками. На голове, на мягкой шерсти, виднелся узор в форме черепа: как видно, он питался человечьим мясом, пробираясь ночью в юрты и похищая людей. Зверь был стиснут так, что не мог двинуться – к тому же в пасть ему вложили толстый ржавый прут, привязанный к клетке. Чтобы тварь не могла сомкнуть челюсти и не бросилась ни на кого.
Хребет твари покрывали раны и струпья. И шаман снова подступил к нему с ножом. Наклонился, сунул вооруженную руку меж прутьями, сбоку.
И вдруг надрезал шкуру, ранил генодона так, что целый шмат кожи завернулся на бок. Шаман ухватил за него и дернул, помогая себе ножом, подрезая сухожилия.
Зверь зарычал. Его голос перешел в писк, вздымающийся к границам слышимости человеческого уха. Челюсти клацали, грызли прут так, что затряслась клетка, из подушечек лап вылезли когти, втыкаясь в землю; сильный хвост раз за разом лупил так, что брякало железо.
Шаман не обращал на это внимания. Выкроил вживую отекающий кровью кусок меха. Другой хунгур подступил к клетке и принялся втирать в кровавящую рану серо-бурую мазь. Писк зверя чуть стих. Сейчас же хунгуры схватились за прутья и понесли клетку назад в поселение.
Лысый шаман склонился и окунул кровавый мех в кожаное ведро с водой. Сильно намочил кусок шкуры, так, что тот пропитался темной влагой. Вынул его и двинулся к Вигго. Шел: один шаг, второй, третий.
– Что вы делаете?! – закричал ошеломленный парень.
Шаман вынул нож, пробил дыры с боков шкуры, продернул ремень – один, второй, третий. И, наконец, наложил мокрый мех на голову Вигго, зажал ремешком, завязал вокруг шеи, под подбородком, сильно, чтобы парень не сумел от него избавиться.
Хунгуры подняли Вигго, понесли в степь. Тут, на солнце, его бросили на землю, растянули крестом, вбив колья и привязывая юношу к ним веревками, перевернув прежде на живот. Каждую руку и каждую ногу – к отдельному колышку. Голову – к пятому, чтоб он не смог ее опустить: потому что он тогда мог задохнуться. Вигго лежал, обращенный к югу, под пылающими лучами солнца. Будто бы и не больно, но… Он не мог поверить – за что ему все это?!
– За что? – хрипел он. – За что…
– Следите за ним! – приказал Булксу. – И меняйте стражу на этой жаре.
Солнце! Оно вставало все выше. Шло вверх в ежедневном своем труде. И грело, все сильнее и сильнее.
Вигго вдруг почувствовал, как голову, покрытую мехом, жжет. На висках – давление меха сильнее; Воден, шапка, сжималась от жары. Прилегала все сильнее к обритой голове.
– Что вы… – хрипел он. – За что-о-о? За что-о-о мне это делаете?!
Никто ему не ответил. Хунгуры смеялись, показывая на него пальцами. Их осталось всего трое, дышали тяжело и, как обычно, смердели по´том, грязью и старыми кожами.
Жарко, все жарче, каждое мгновение отзывалось будто звенящим ударом в больной голове.
Что-то хрустнуло, и он увидел кожаные сапоги с загнутыми носками. Кто-то склонился: сухое, сморщенное, злое лицо.
– Как я и обещал, ничего с тобой не сделаю, Вигго, – сказал Булксу. – Солнце все сделает за меня. Ты созреешь и будешь готов, чтобы выполнять мои приказы. Станешь моим слугой, воином, послушным больше, чем вернейший из рабов. Будешь выть, выполнять мои поручения, жилы рвать, чтобы заслужить похвалу. Вырвешь себе кишки, чтобы меня удовлетворить. И приведешь меня к Конину – или умрешь.
– За что… – трясся парень, слезы текли по его щекам. – Все, что хотите, делайте, только не железом по телу!
– Не бойся. Как раз этого не случится.
– За что все это? Я служил, верный как пес. А вы мне… вы мне…
– Уж такая ваша судьба. Не дергайся, мы тебя хорошо связали. Прощай, Вигго, привет, манкурт.
Ужасное давление на голову, шум, хоровод образов, словно он видел всю свою жизнь от самого начала. Все смешивается, жар стекает с неба, но Вигго его уже не чувствует. Сейчас полдень, хунгуры едва стоят. Их поменяли несколько минут назад, но даже до них добирается жара. Пьют что-то из баклаг. И пошатываются. А что уж ему, плененному и распятому между кольями.
Его зовут какие-то голоса – всё ближе. Он слышит крик отца, плач матери в Винете. Он снова бьется с братьями, получает тумаки. Снова его отталкивают от миски, полной исходящего паром мяса. Он хочет потянуться за ним, но Юста вырывает у него ложку и бьет по голове. Жестоко, как солнце сейчас.
– Вигго снова получил палицей, отец! Вигго упал! Не сумел сесть на коня! Не поднял топор!
– Упал на тренировке, из-за него упали воины.
– Снова только играл и бедокурил!
– Уж я отлуплю его по жопе!
– Подменыш! Не мой сын! Прочь, в угол.
– Ты должен сидеть под столом и не высовываться.
И наконец та сцена, у огня, в жаркую ночь. То первое прикосновение мужчины, то, которого он боялся и стыдился. Руки, которые обнимали его за талию, медленно и щекотно прикасались. А он позволил – вместо того, чтобы сбежать.
Град камней. Крики, кипение. Кровь. Кровь, капающая с рук. Крик, вой изо рта, невозможно выдержать. Он рвется, будто муха в сети паука, пойманный в веревки.
Видит, как к его лицу приближается раскаленное клеймо, как на щеке выжигают треугольник позора. Мощная волосатая рука палача прижимает клеймо все сильнее. Железо жжет как солнце.
– Флок! Флок! – орут голоса. Град камней падает ему на голову.
И вдруг он видит картину из юрты. Конин, лежащий на постели, укрытый шкурой. Тот единственный, лендич, который становился на его защиту, не позволял чабанам пользовать его как обычную свинью, брать его втроем, как делают похотливые бараны… Взгляд: алчный, скрытый голод его тела. Проклятье, клеймо Флока жжет огнем щеку.
– Вся моя жизнь ничего не стоит. Зачем было меня рожать… Зачем я выжил в испытании снега и огня. Зачем все это?
И вдруг из огня, из пламени, вынырнула фигура. Это Булксу присел рядом и достал человеческую голову. Отделенную от тела ровным ударом; останки мужчины в расцвете лет, с длинными поседевшими волосами, благородными чертами и короткой бородой.
Булксу подвешивает голову напротив лица Вигго. А голова открывает глаза, рот. С губ срывается шепот:
– Я-а-акса. Найди… Яа-а-аксу. Мой сын… Мой наследник. Мой любимый сын. Найди его для Булксу, я страдаю… Вечно. Дай мне успокоение, да-а-ай, молю, прошу тебя.
– Доберись до Яксы, найди его, – вторил безжалостный голос Булксу. – Якса – это Конин, наш общий враг. Твой и мой. Найди его, и я верну тебе разум. Ты снова станешь Вигго, все вспомнишь. Сделай это! Слушайся.
– Булксу – твой господин. Булксу. Булксу!
– Булксу плохой! Гневается! Дрожи от страха!
– Господин прикажет тебе! Господин тебя выпорет! Господин заклеймит!
Все мечется, смешивается. Мозг кипит как в котле, выплывает кверху; тело трясется, глаза проваливаются в глубь черепа. Руки хватают веревки, рвут, вырывают колья…

* * *

Вигго захрипел, затрясся. А потом принялся вставать, разрывая веревки, выдергивая колья. Хватал окровавленные шнуры и растягивал их, будто гнилые нитки. В приступе болезни он выпрямлялся, все еще с вытянутыми вверх руками, взятыми вместе с шеей в оковы костяных колодок.
Хунгуры бежали к нему, окружали, ни в чем не уверенные, перепуганные. В руках их были топоры и сабли.
Только Булксу оставался спокоен. Смело подошел, протянул баклагу с водой. Вытащил пробку, влил серебристый ручеек прямо в растрескавшиеся, окровавленные губы манкурта. Юноша пил, трясся, дрожал. Успокоился, лишь когда хунгур вырвал затычки и снял колодки, позволяя им упасть на выжженную солнцем траву.
– Кто ты?! Помнишь?
Глаза Вигго были пустыми, неразумными, словно каждая более глубокая мысль выжжена солнцем и жестокой шапкой из меха генодона.
– Я не знаю.
– Где ты родился?
– Не знаю, – прохрипел манкурт. – Ничего… Пусто.
– Кто тебя родил?
– Не-е-е… – Он скривился в гримасе или судороге. – Ни-и-ичего.
– Теперь ты Сохо. Сохо – человеческое дерьмо. Просто ничто. Повтори: кто ты?
– Сохо… – простонал манкурт. – Ничего. Совершенно ничего.
– Я Булксу. Я твой господин. Повтори!
– Булксу-у-у. Господин. Мой господин. Да, да.
– Я твой господин. Я тебе приказываю. Да?
– Слу-у-ушаюсь. Все, что пожелаешь.
– На колени! Бей челом!
Вигго пал без раздумий, ударил лбом в землю.
– Жри прах!
Тот сразу принялся совать в рот горсти земли.
– Жри дерьмо!
Тот пополз в сторону, где стояла клетка и осталось несколько смердящих катышков унесенной твари.
– Встань, Сохо. Встань и слушай.
Тот вскочил как послушный пес. Свесил голову.
Теперь началась муштра. Первая наука на новой дороге жизни. Булксу все сделал сам. Броски, отправка с чем-то в степь. Возвращение. Хлестание непокорного манкурта. Награда. Он помнил. Они дошли до конца, только когда на небе зажглись первые звезды.
Он бросил Сохо мех с водой и мешок с едой. Взял за плечо и развернул на запад. Указал на окоем.
– Найди мне Яксу. Конина, твоего друга, с которым ты делил юрту. Найди его и… схвати. Поймай, иди по следу как пес, нюхай и ищи. И тогда будешь хорошим Сохо. Тогда станешь зваться Вигго. Тогда я, твой господин, Булксу, награжу тебя.
И манкурт пошел. Сперва неуверенно, покачиваясь. Потом все быстрее. Наконец, побежал. Гнал прямо в ночную степь.
Хунгуры смотрели вослед.
– Найдет его? Как думаешь? – спросил Тормас.
– Я не думаю. Я действую. Пойдем по его следу. Утром.

Глава 6
Корона гор

Когда настал день отъезда Грота, Якса вышел из хаты прямо под осеннее солнце, что ласково светило меж ветками буков, которыми поросла долина.
Убежище рацев пряталось под раскидистыми кронами. Хотя золотая листва уже осыпалась, деревья еще заслоняли стоявшие тут хаты, сплетенные из хвороста конюшни и укрытия. Воины готовились к походу против хунгуров. Выводили коней, чистили доспехи и клинки, пользуясь последними днями хорошей погоды. Он смотрел на их стройных красивых лошадей с гордыми короткими головами, лепными мышцами и костистыми задами. Худощавые, будто гончие псы, с влажной шерстью, которая к зиме отрастала сильнее; под ней скрывались железные мышцы. Небольшие копыта, порой такие твердые, что даже по скалам кони эти ходили «босиком», без подков.
Якса смотрел на узорчатую упряжь и тканые чепраки с широкими красно-желтыми или сине-золотыми полосами. На узды с мундштуками, под которыми свисали длинные кисточки или блестящие полумесяцы.
Он ходил мимо рядов обрезанных наискось щитов, осматривал сабли с широкой гардой, в ножнах, окованных серебром и желтоватым металлом; кафтаны, сшитые из двух слоев полотна или тонкого шелка, набитые шерстью. Высокие колпаки с перьями.
Но наибольшее впечатление на Яксу произвело знамя, которое один из рацев развернул было, чтобы оно забилось под солнцем. Красно-золотистое, на полотнище выткано изображение бородатого мужчины с подбритыми висками. У него закрыты глаза, словно он спал. Голова отрезана по шее, с нее капала кровь.
– Твой отец, Милош, – отозвался жесткий голос. Из-за спины Яксы вышли Большой Гусляр и Грот, который его сопровождал. – Если то, о чем говорит мой дорогой приятель из Лендии, правда.
– Это правда, – вмешался инок.
– Ты никогда мне не врал. Я тебе верю. Смотри, Якса: мы, вольные люди, верны памяти твоего отца. Бьем хунгуров, не встаем перед ними на колени, как твои земляки и палатин Старшей Лендии. Сражаемся до конца, пока хватает сил. Как Милош Дружич. Покажи мне свои руки.
Осмотрел и пристально ощупал руки и плечи юноши.
– Сухожилия срослись, потому что ты молод. Кости у тебя крепкие. Ничего с тобой не случится, но не слишком их напрягай еще две луны.
– Будет непросто, – проворчал Грот. – Завтра мы отправляемся в Лендию.
– Ты уедешь один. Якса останется здесь.
– Отчего же?
– Нам пригодится сын Милоша. Как символ, знак, герб. Будем вместе мстить за муку твоего отца.
– Я не согласен.
– Я так решил. Тут – моя власть.
– Я вижу, что ты распоряжаешься мной, будто я твой невольник, – вдруг вмешался Якса. – Хочешь, чтобы я остался, а мне следует покорно сносить это? Как девке, которую ты ощупываешь, а когда захочешь – тянешь на сено?
– Да что ты можешь знать, сопляк! Сперва вырасти!
– Пытки и боль сделали из меня мужчину быстрее, чем из тебя.
– Если хочешь, могу показать, кто ты таков! – крикнул Большой Гусляр. – Ну, пойдем! Испытай себя, сопляк!
Подошел к тыну и ухватился за толстую осиновую палицу. Взялся за ее конец как за меч, потянулся к другой и бросил ту Яксе. Но юноша не протянул руку, позволил палице упасть в траву. Стоял.
– Сражайся со мной как с мужчиной. Мечами.
– Железа жалко на такого молокососа.
Раздался посвист. Это Грот вынул из ножен саблю Гусляра. Взял за клинок и бросил – прямо в ладонь Яксы.
– Первое, что ты должен усвоить из нынешнего урока, – то, что меч никогда не достают без необходимости. Не вкладывай меня без чести, не доставай без нужды – так поют наши сабли, – приговаривал Гусляр. – Прежде чем научишься биться железом, сражайся палицами, сопляк.
– Можешь биться деревом, если на то твоя воля. – Якса махнул саблей. – Я выбираю железо.
– Ясно, что воля. Еще раню… Сын Милоша. Бейся!
И вдруг Гусляр рубанул, одновременно с ударом выставив вперед правую ногу. Ударил изо всех сил, из-за головы в лоб противника, сильно, с размаху.
А Якса?
Плавно и ловко отступил, не как от неожиданной атаки, но как перед морской волной. Выбросил кривой клинок перед собой, сверху и чуть наискось, – точно ударил плоскостью клинка в руку противника.
Гусляр не выпустил палицу из рук сразу, но ослабил хватку; осиновая деревяха вылетела из его руки. Он нырнул следом, хватая ее, – поймал, ткнул концом в землю. Тогда Якса поставил на нее левую ногу, а плоскостью сабли ударил противника по загривку. Сильно, так, что хлопнуло. Гусляр вывернулся в последний миг, перекатился в сторону, вытаращил глаза. Якса не атаковал, но заговорил спокойным усталым голосом.
– Удар в затылок. Быстрая смерть. Возьмешь меч или и дальше будешь корчить дурачка? Не забудь, твои люди смотрят!
Большой Гусляр вскочил на ноги, словно разгневанный бык. Ударил сразу – в голову, потом чуть наискось – наотмашь, потом чуть медленнее, справа вниз. Якса уходил от каждого удара: отпрыгивал в сторону, влево от раца, всегда на один шаг. Очень маленький, но и того хватало, чтобы палица бессильно гудела, разрезая воздух.
Было видно, что удары сверху не производят на противника впечатления. Гусляр ударил сбоку – от себя и к себе. Якса отклонился на левой ноге – пропустил палицу в пяди от носа, отклонился снова.
И тогда Гусляр уколол – в последнем акте отчаяния. Палку держал в вытянутой руке, тело – наклоненное вперед, а его ноги утратили контакт с землей.
Якса защитился вертикальным блоком – будто собирался правой рукой отереть пот со лба. Сбил в сторону коварный укол, перехватил левой рукой вооруженную ладонь, не стал выгибать – был слишком слаб, а руки отозвались тупой болью. Поэтому, вместо того чтобы перетягивать того, кто сильнее, просто хлестнул его по ногам.
Гусляр упал на спину, лег на траву: вспотевший, разгоряченный. Якса подскочил и приставил кончик сабли к его горлу.
Ждал, неуверенный в том, что произойдет. Их окружали рацы – мрачным кругом суровых заросших лиц. Высокие, рослые мужичины, загоревшие под степными ветрами, закаленные странствиями в горах.
Ждали.
И вдруг Большой Гусляр захохотал: громко, искренне, заразительно.
– Ох! – крикнул. – Ты – юнак, герой. Я и не знал. Прошу простить меня. Ты и правда нам пригодишься. Будем вместе бить хунгуров. Ох, как будем их бить!
Якса молчал. Все сильнее прижимал кончик сабли к шее противника, оставляя красный след.
– Позволь мне встать. Однажды, – прохрипел Гусляр, – ты станешь вождем, а я приведу тебе лучшую кавалерию, какую сможешь найти в Ведде. Рацкую конницу. Я покажу тебе развороты, гонки, атаки и обманки, без которых ваше бронированное рыцарство не догонит даже хромого хунгурского конька.
Юноша молчал, но Грот схватил его за руку и отвел саблю в сторону. Протянул ладонь Гусляру. Якса словно опамятовался: опустил саблю и протянул рукоятью в его сторону.
– Возьми оружие, дарю его тебе! Ты его достоин, видно, немало бился палицами с хунгурами. Знаю, что моя сабля будет в хороших руках.
– Мы, лендичи, предпочитаем мечи и ими сражаемся, – сказал Грот. – И не будет никаких гонок за хунгурами. Я говорил, Якса отправится со мной в Лендию. Только там я могу спасти его от гнева кагана.
– Я никуда не поеду, – проворчал парень. – Разве что ты не хочешь еще одного урока. Можешь взять палицу и попытаться научить меня уму-разуму. Будто у меня своего недостаточно.
– Конечно, попытаюсь. – Грот поднял с земли осиновую палицу, которой сражался Гусляр. – Если ты такой мудрый, научи меня, ты бился с хунгурами, когда пас овец в степях. Прошу и ожидаю.
И правда ждал. Якса атаковал экономно – слева, потом справа. Наконец ударил клинком сверху вниз и, когда Грот поставил палицу в блок, дернул рукой, желая разминуться с оружием и провести неожиданный укол в лицо…
Не было у него и шанса! Схватив палицу двумя руками, Грот сбил острие рацкой сабли влево. И почти одновременно ударил правым нижним ее концом Яксу в живот. Добавил в голову: раз, другой, третий – так быстро, что парень оторопел. Не понял, когда и как оказался на земле. Противник бил его по ребрам, щадя руки; лупил так, что гул стоял.
– Хватит! – застонал Якса. – Больно!
– Поедешь со мной? Поедешь?
– Даже… в бездну.
Град ударов прекратился. Грот развернулся, но палицу из рук не выпустил.
– Вставай и приготовь коня. Завтра едем.
И тогда Якса кинулся ему на спину. Коварно, по-хунгурски: прыгнул и повис, хватая сзади, сжимая руки под горлом. Давя…
Грот только охнул. И тотчас перебросил молодого вперед, валя на землю так, что загудело. А потом все пошло быстро: перехватил палку и размахнулся.
Якса застонал, запищал словно побитый пес, свернувшись и ожидая града ударов.
Но Грот стоял неподвижно.
– Удар сзади не принесет тебе чести как рыцарю, – сказал и посмотрел на свои большие загрубевшие ладони. – Как и слепая ненависть.
Вдруг отбросил палицу под самый плетень и отряхнул руки.
– Делай, как нынче – и все лендичи станут принимать тебя за хунгура. Пока же – прощаю тебе, как Есса – Бедду. Вставай.
Протянул руку и наклонился над лежащим.

* * *

На следующее утро, когда они запаковали в сумы приготовленные рацами лепешки, полоски сушеной ветчины и кашу, Грот пошел к конюшне и вернулся, ведя старого знакомца Яксы. Сивого коня с благородной мордой, маленькой красивой головой, седлом на спине и уздой из мастерски сплетенных кусочков кожи. С полумесяцем, что висел под шеей.
– Ты дал мне его в лагере кагана. Спас жизнь, а потому – пусть он служит тебе, – сказал Грот. – Привез он меня до здешних мест. Я же довольствуюсь твоим хунгурским волосатиком. Смотри, – он провел рукой по заду коня до левой ноги. – Тут выжжено тавро с его именем. Он зовется Перун.
Якса погладил коня по шее, медленно положил руку ему между ушами, поласкал, почесал, так что тот склонил голову.
– Красивое. А какова цена за коня и твою помощь?
– Не понимаю.
– В степи я научился, что все на свете имеет свою цену. Ты хочешь использовать меня для своих целей там, в Лендии, как Гусляр хотел – здесь. Затем и ведешь меня за горы.
– Я хочу тебя защитить. – Грот развел руками. – По твоему следу идет смерть, – указал за спину Яксы. – Каган приказал выбить весь род. – Он все время жестикулировал, тыкал по сторонам: сейчас ударял ребром одной ладони в другую. – Погиб твой отец, погибла мать Венеда, убили твоего дядьку Пелку и всю дальнюю родню, из Дедичей – старого Килиана, его сыновей Чамбора и Яранта вместе с дочками. Ты – последний из рода Дружичей и символ сопротивления хунгурам. Потому должен выжить. А я тебе в этом помогу.
– В таком случае я стану сражаться здесь, вместе с рацами. Убью кагана Тоорула за то, что он сделал моему роду. Отомщу за кровь родичей.
– А ты пытался когда-нибудь вычерпать море или повалить гору? Не догонишь вечер лугом, не распашешь завтра плугом. Твои побратимы из аула выдали тебя дреговичу, который жестоко мучил тебя и хотел отдать кагану за столько золота, сколько ты весишь. Ты не сумеешь с этим совладать. Каган скрывается за ордами, отрядами Дневной и Ночной Стражи. И даже если бы ты каким-то чудом победил их ряды, наткнулся бы на Молчаливую Стражу, что состоит из вернейших и лютейших в бою хунгуров. Тебе надо убегать, Праотец обрек тебя на вечные странствия, но не на одиночество. Я заберу тебя к друзьям, они помогут.
– Помогут – то есть используют. Я настолько ценен? И что это за люди?
– Мы поедем в пустынь, в Могилу. Покаянники знали твоего отца. Некогда, годы назад, приказали мне, чтобы я тебя искал. Там ты будешь хорошо укрыт. У тебя нет другого выхода. Гусляр хочет держать тебя почти как пленника, чтобы ты поддерживал его борьбу с хунгурами. Но это ложь. Рацы – обычные разбойники, они грабят всех: лендичей, подгорян, монтанов – притворяясь, что сражаются с ордой. Будешь их рабом, никогда не позволят тебе уехать. А потом однажды убьют, как бывает с этим диким народцем. Если раньше тебя не схватят хунгуры.
Якса молчал. Вдруг почувствовал, как не хватает ему Ульдина, его мудрых слов и спокойствия. Что же с ним случилось? Где он был? Казалось, века отделяли от мига, когда его препоясывали в юрте старика сагайдаком и саблей.
– Ты получишь за меня награду, верно?
– Мой дорогой Якса. Я – Грот из Жерничей, но герб мой и рыцарские шпоры оставил у ворот господнего сбора. Нынче я – инок Праотца, поверенный Ессы, садовник божий. Единственной наградой для меня станут зеленые луга после смерти. Ничего больше меня не влечет. Если ты, еще как невинное дитя, убежал от орды и кагана, это значит, Праотец хочет, чтобы ты жил. Значит, в тебе есть сила, которую следует растить как яблоню в божьем саду. Я сделаю все, чтобы тебя защитить. В дорогу.
– Значит, я стану страдать за грехи отца и поступки родичей? Всю жизнь?
– Нам пора в дорогу. Я приехал сюда не за тобой, но с посланием от людей, которые сражаются за свободу Лендии от орд дикарей. Но если Праотец сплел наши пути, я не могу тебя оставить.
Перун склонил голову, поскольку, казалось, ему все наскучило, и потерся мордой о Яксу. Нетерпеливо толкнул того.
Они выдвинулись без теплых прощаний. Гусляр долго смотрел вслед Яксе, не обращая внимания на Грота.
Их ждала непростая горная дорога. Сперва они поднимались крутым размокшим трактом. На вершины, которые охватывали, словно руками, долины с убежищем рацев. Ехали, скрытые под сенью буков; слева и справа опускались отвесные склоны, усеянные серыми гладкими стволами деревьев. Едва ли не под копытами коней распахивались вдруг яры, в которых шумели ручьи, потом наконец появились первые скалы – темные, рассевшиеся фрагменты материи, на которой посажена вся Ведда, ее моря, степи, леса и горы.
Они проехали под огромной треснувшей плитой, над которой шумел брызгами водопад. Вода стекала сквозь щели и желоба, падала в горное озеро в сотнях стоп ниже.
Им пришлось сойти с лошадей. Даже не потому, что пошли отвесные места, но потому, что начался дождь. С юга приближались тяжелые тучи, срывались капли. Кони, хоть и с шипованными подковами, оскальзывались на глине, опасно ступая меж камней. Укрытые попонами, с головами под капюшонами, они шли, как два путника, порой втягивая, а иногда подталкивая животных.
День миновал, становилось холоднее. Наконец леса, утыканные скалами, начали уступать место карликовым гнутым соснам, колючему кустарнику и сухостою. Тогда за их спинами открылась панорама убегающих вдаль степей. Полей и равнин, что заканчивались далеко, неназванными горами, хребтами и странами, чьи описания затерло в древних книгах время. Они снова вошли на скалы – на этот раз грозные, рваные, острые. К счастью, то и дело отыскивали в этом лабиринте знаки, стрелы, тамги или просто кучи веток, означающие хороший путь.
Вдруг среди всего этого Якса увидал вокруг себя облако белого пуха. Начинало снежить, как бывает поздней осенью.
Дорога становилась все хуже. Скалы, камни и плиты, по которым они шли, покрылись водой и тонким слоем скользкого пуха. Кони не хотели идти, упирались, вставали дыбом, били копытами в скалы, и Якса уже начинал сомневаться, был ли смысл брать животных в горы, на тропы, которыми ходили только олени и козы. Но Грот упрямо шагал вперед, увлекая за собой Дикого Амана. К счастью, у них были прекрасные кони – окрепшие в степи, откормленные ячменем рацами. С железным здоровьем и в хорошей форме, которой не знали ухоженные любимчики из конюшен князей и вельмож в низинах.
Солнце уже клонилось к западу за темными тучами, когда Перун вдруг остановился и замер, всматриваясь во что-то впереди, в узком треугольном изломе скал. Уперся, не желая идти, стриг ушами и фыркал, словно там таилась опасность.
Якса тоже почувствовал непокой. С огромной стены свешивалась исполинская костяная башка с дырами на месте глаз, а пониже – из челюсти – торчали клыки размером с человека. Башка покрыта была мхом, под ней лениво текла, сочась, вода.
Он даже вздрогнул, когда Грот положил ему руку на плечо.
– Спокойно. Он никого не кусает уже много веков. Это змий!
Им пришлось долго успокаивать лошадей, прежде чем те дали провести себя рядом с огромной головой. Потом привыкли, потому что другого выхода не было. Они попали на древнее змиевище, где века назад люди сражались с жестокими владыками мира. Весь склон здесь усеивали погруженные в землю скальные обломки да покрытые мхом и хвощами кости змиев. Снизу и сверху на них скалили зубы жестокие морды, за ними свивались, будто ленты, хребты, покрытые дымкой растрескавшихся ребер. Меж иными Якса с беспокойством замечал белизну меньших костей. Внутри пустых тел лежали старые рассыпающиеся скелеты людей, пожранных ужасными тварями и непереваренных до того, как чудовища сами повстречали смерть. Некоторые змии были нашпигованы костяными копьями, которые удивительным образом до сих пор не распались, веками пролежав на вершинах Восточного Круга Гор.
Прежде чем они снова вошли между скалами, Якса насмотрелся на древнее поле боя, где герои людей вели кровавый бой за власть над Веддой. Увидел останки величайших и сильнейших чудищ с мощными когтистыми лапами. А в конце – один большой скелет, свернувшийся в круг, словно охраняя то, что было внутри. А внутри три маленьких – стоп, может, тридцать – скелетика змиев, которые погибли в теле матери, прежде чем та выпустила их в мир.
– Знаешь, порой я хулю бога, – прохрипел Грот. – Когда вижу такие вещи, думаю, что Ведда проклята. И веками новые существа сражаются за нее, вырезают друг друга в безумной борьбе, сталкивая другого в небытие истории. Мы, люди, вырезали змиев, потом размножились столемы, а мы затолкали их в горы и выбили, загнанных и побежденных. Теперь нас режут хунгуры. Кто их победит?
Когда они миновали змиевище, сделалось холодно и пусто. Снег лежал в щелях, кружил, лип к седлам и конским спинам. Они же, словно их, стоящих у поднебесных бездн гор, подтолкнул внезапный порыв ветра, одновременно с вечером оказались на высшей точке Круга.
Грот остановился, когда разошлись облака: оттуда выстрелил луч солнца, ударил по глазам, осветил обрамленные снегом скалы. И, словно маяк в тумане, указал ряд черных вершин к западу от странников: далеко, величественно вознесшихся над морем туч.
– Смотри! Запоминай, – указал инок.
Якса увидел высочайшую, недоступную часть Круга. Корона Гор, что вставала гранитными пиками над Лендией и Веддой. Последняя надежда, непокоренные башни и врата.
– Там, в пещерах, спят вечным сном короли-духи Лендии. Все те, кто слишком достоин, чтобы их забрала смерть. Спят в доспехах, с вернейшими из своих рыцарей и палатинов. С лошадьми и мечами. Все они, от Моймира, который задавил щенков Гракха, получил Корону Ведов и сам водрузил ту себе на голову, до Дессы и Яромира Сильного. Они проснутся, когда придет время боя с главным неприятелем людей, с Волостом. Или когда Лендия будет в нужде.
– Но не проснулись, когда на вас напали хунгуры.
– На нас, Якса. Ты – лендич, хочешь этого или нет. А если о твоих словах, то – да, не проснулись. Потому что не время. Но оно придет, мы сами скоро его приблизим. Когда восстанем против хунгуров, прольем море лендийской крови, встанем один против десяти. Тогда пробудим королей-духов. Послышатся трубы, и с Короны сойдут отряды рыцарей, чтобы установить мир Ессы на Ведде. Запомни мои слова, Якса.
– Хунгуры говорили, что каган послал воинов, чтобы обесчестить и ограбить это место. Хотел поставить трон на останках древних королей.
– Ни один язычник не вернулся живым с гор. Встань ровно, это почти Лендия. Наконец пришло время избавиться тебе от хунгурской челобитности. В Лендии ты не должен падать ни перед кем, потому что все рыцари – братья. Веди себя достойно, ты идешь к свободным людям.
Грот развернулся и направился вниз по камням. Свет солнца гас над ними, ровно так же, как исчезло и развеялось счастье королевства Лендии.

* * *

Дверь в пастушеский курень заскрипела, ударила, открывшись с размаху. Внутрь, вместе с влагой дождя, обильно орошающего буковый лес, втолкнули мужчину в потрепанном кафтане. Он выглядел как семь несчастий, по которым к тому же прошелся галопом хунгурский чамбул. Всё в клочьях, один рукав рубахи висел как сломанная рука. Вместо сапог или постолов ноги его были обернуты кусками шкур и тряпками. Кожа светлая, голова обрита и покрыта отрастающей щетиной.
За ним вошли двое рацев, распространяя запах влажных кож и шерсти. Оба с саблями и луками, без щитов.
– Мы схватили пленника, Дако, – доложил тот, что был пониже, битый оспой. – Шел из степи прямиком к нам, словно знал дорогу. Чужак, шпион хунгуров или господаря. Темно, потому мы не послали ему стрелу. Да и выглядит он так, словно не дойдет и до водопада.
Командир стражи встал от очага, осмотрел согбенного пленника справа, слева. Тот не казался опасным, но Дако уже видал шпионов и мерзавцев, которые выглядели как калики перехожие, но после их прихода от сел и хуторов оставалось пепелище. Поэтому он подошел к приятелю, схватил его за кафтан под шеей и тряхнул, а затем оттолкнул.
– Всякий, кто придет непрошеный, унавозит землю! – крикнул. – Почему ты его не убил, Берег? Упился и забыл, что говорил Гусляр? Хочешь быть размыкнутым лошадьми, казненным?
– Я не мог его убить, Есса мне свидетель. Сам взгляни на него и реши. Потому-то я его сюда приволок.
Пока они так говорили, приблуда полз в сторону очага. Сел у камней, куда било тепло от горящих сухих буковых поленьев. Сжался, обняв ноги под коленями, раскачивался вперед-назад, всматриваясь в огонь.
– Сделай это сам, если хочешь.
Дако дернул саблю. Короткий свист – и кривой клинок оказался в его руке. Он приблизился к оборванцу как палач, встал над ним. И заколебался.
– Хо-о-олодно. Хо-о-олодно, – постанывал тот. – Я шел… по следу. Зна-а-ал, добрые люди.
– Откуда ты пришел, чтоб тебя сто траханых бесов взяли?!
– Я убе… жал.
– Как тебя зовут?
– Не знаю.
– Это манкурт. Хунгуры превратили его в раба. Хочешь его убить – руби, но я на себя такой грех не приму. И так из моих можно собор выстроить.
– Если так, ступай к Гусляру. Расскажи ему. Пусть он решает. Ну, чего ждешь?! Вперед!
Воин развернулся и… только его и видели. Дако сторожил пришлеца с обнаженным клинком. Прохаживался влево-вправо.
– Голо-одный… Голо-одный, – скулил оборванец.
Второй из рацев, который до сих пор стоял в стороне, шагнул к огню. Подумал, потянулся к лепешке, за ложкой. Набрал из котелка мамалыги, окрашенной сушеной рыбой, положил на лепешку, подсунул чужаку, положив на лавку рядом с тем.
– На, попробуй. Не отправлю тебя на смерть с пустым животом.
Дако не сказал ничего. Незнакомец потянулся за лепешкой, свернул ее, сунул в рот, откусил. Некоторое время жевал, чавкал, а потом… выплюнул в огонь. Отложил лепешку.
– Видишь? Он сын хунгура и шлюхи! – проворчал воин. – Наша еда ему не вкусна.
– Станет вкуснее, когда Гусляр ему глотку порвет.
Незнакомец что-то занудел себе под нос. Покачивал искалеченной головой, медленно выпрямлялся и менял позу, сидя теперь на подогнутых ногах.
– Лежи, если тебе так удобнее, – тряхнул его Дако.
– Якса-а… Якса-а? – спросил чужак. – Где он? Я чувствую его близко. Иду по следу. По свежему.
– Я знал! – Дако приподнял голову чужака заточенным с обеих сторон кончиком сабли. – Ты нюхач. Не первый и не последний хунгурский пес в этих местах!
– По горлу его! – крикнул второй рац. – Не стоило беспокоить Гусляра.
Худая грязная рука ухватила за острие сабли. Быстро, сильно. Дако дернул за рукоять, но не сумел вырвать! Оружие было словно в клещах, будто камнем зажатое.
Он дергал, потом крикнул приятелю – и тогда манкурт поднялся. Глаза его уже не были отсутствующими. Дако увидел в них бездну и жажду…
Двойной крик сотряс стены куреня – кривые, с дырами, которые не мог заполнить лесной мох, – и понесся дальше, в глубь хлестаемого дождем леса, и увяз в переплетении веток черники и кустарника.

* * *

– Дако-о-о! – крикнул Гусляр. – Какого демона ты разбудил меня среди ночи?
Никто не отвечал. Из темноты перед ними выросла стена пастушеского куреня. Двери отворены настежь. Внутри темно.
– Заснули они, или что? – спросил кто-то.
Гусляр достал саблю, взял в левую руку тлеющую смоляную лучину, заколебался на миг – и переступил порог. Внутри раздул лучину, поднял ее, чтобы осмотреться в темноте. Остальные рацы заглядывали через порог, держа наготове сабли и обушки.
Но никто не ждал их в засаде. Дако лежал порванный будто тряпка. Второго стражника они нашли в углу. Тела были выворочены наизнанку и покрыты ранами, которые могли причинить лишь когти и клыки диких тварей.
– Великий хер святого Ессы! – загремел Гусляр. – Что случилось? Кто это сделал?
– Не знаю ничего! – бормотал воин, раньше посланный к атаману стражниками. – Когда я уходил, оба были живы. А-а-а, погодите, а где третий? Тот приблуда?
Они светили, осматривали стены, погасший очаг.
– Кто это сделал?
– С виду – дикие твари, – проворчал старик в шапке из шерсти, надвинутой на глаза.
Осматривал тело Дако, трогая раны, попробовал на язык кровь – и сплюнул.
– Когти и клыки, не иначе.
– А тот дурак?
– Наверняка сбежал.
– Его похитили.
– Кто?
– Волки-людоеды?
– Слепые снежные гиены. Распробовали людскую кровь. Только они так рвут тела.
– Так низко? Здесь? Вряд ли.
– И все же. Может, нам сменить укрытие.
– Разойтись! – скомандовал Гусляр. – По двое, по трое, проверьте околицы и тропы. Вперед!
– Дождь все размыл.
– Знаю, но… ступайте.
– Что с этими?
Гусляр опустил факел. В его свете глаза Дако блестели красным.
– Заберите их и… похороните. А сперва сделайте так, чтоб они не вернулись как упыри. Ну же, во имя рогатого беса! Я не стану повторять дважды.
Он стоял в темной избе, сам светясь красным, будто стрыгон. Вслушивался, неподвижный, в дождь, а из куреня вышел, только когда услышал глухой стук камней, которыми вбивали осиновые колья в сердца.
– Уходим! – скомандовал он. – Седлайте коней. Забираем трофеи и идем в горы. На какое-то время…

* * *

От заснеженных вершин они съехали прямиком в грязь. Съехали? Упали, скользнули глинистыми тропинками на своих исхудавших, измученных конях, то поддерживая жеребцов, то цепляясь за хвосты и гривы, чтобы не упасть самим. Снова перед ними встали отвесные склоны с буковыми, еловыми и грабовыми лесами, что спускались к подгорьям и равнинам, продернутым серебристыми лентами рек.
Якса был шокирован. Увидел край, настолько отличный от Бескрайней Степи, насколько непохожа пустыня на ледник, чистое небо – на грозу, а старуха над могилой – на молодую девицу. Бесконечная пуща спускалась на подгорья, где росли виноградники, а на долинах рек виднелась мозаика полей и лугов. Огромное королевство было заперто с севера, запада и юга стенами гор, словно валами града или замка. Было оно ключом, вратами ко всей Ведде, а горные вершины отпугивали захватчиков. Но одновременно они становились и ловушкой для защитников, если враг прорывался через скальные стены.
Младшая Лендия была разрушена. В краю, где, как говорил Грот, краюху хлеба поднимали с земли из уважения к труду, нынче не хватало гнилой репы. Целые поля лежали заброшенными, в сорняках. Волки выли на сожженных руинах сел и градов, а на перекрестках лежали поросшие травой, непогребенные человеческие кости, над которыми вставали туманные огоньки светлячков, будто языческие вилы – души умерших детей, слишком молодые, чтобы идти в замирье, искать вечной дороги домой.
В стране, где некогда великой провинностью было разрушить птичье гнездо или срубить старый дуб-батюшку, люди грызли друг другу глотки за кусок сушеного мяса, убивали за остатки каши в деревянной миске. Хунгурский палач порубил тело Лендии, оставив кровавые раны, переорал отрядами и ордами захватчиков, оставив сожженные следы, будто шрамы на теле. Кто выжил, должен был сгибать выю перед пришлецами – как те многочисленные грады и замки, что били челом кагану, соглашаясь на дань и поборы, позволяя хунгурам зимовать у себя, делясь с захватчиками последними мерами зерна и кусками сала.
– Крепко берет орда покоренные народы в колодки, – ворчал Грот, едва они перешли границу. – Записывает их на вечность в реестры подданными. И ставит над ними наместников, навязывает меньшим власть, которой те никогда не знали. А одновременно грубо гнет им шеи, хлещет плетками и презирает.
Он вынул меч, осмотрел его, потом завернул в тряпки, затолкал под исхудавшие сумы, привязал к передней луке, прикрыл чепраком.
– Палатин Драгомир дал клятву верности, принимая власть кагана. Кое-кто говорит, что спас страну, но он предатель, язычник. Вернулся к старым богам, лесу, дубам и идолам, что растут из корней деревьев. Запретил носить мечи тем, кто не принес присягу. Отобрал оружие у рыцарей и свободных воинов. Потому что только разоруженный человек пробуждает презрение у любой власти. Его не боятся, презирают. Он – раб, пес, смерд; его можно загнать в грязь, потому что он не потянется за железом. Я как инок и садовник божий, жрец Праотца не должен носить оружие. Но мне сложно расстаться с этим мечом. Если его найдут, нас убьют. Но я предпочту погибнуть как муж, а не как пес. И если уж я не умер до сего дня, значит, Есса принял меня под свою опеку.
Едва он спрятал меч, сразу пришлось извлекать тот снова. Ехали они страной, погруженной в предзимнюю печаль. Последняя листва опадала с деревьев; леса и боры стояли прозрачные; взгляд уже не задерживался на завесе листьев.
Но несмотря на это, они не заметили оборванцев, что скрывались за деревьями, вооруженных палицами, топорами и рогатинами; людишки эти выскочили вдруг перед ними на перекрестке. Инок первый рванул за меч – Якса схватился за кистень, который забрал из убежища Гусляра. Грот проехался по нападавшим, сбивая их конем, разогнал, в чем мужественно помогал ему Якса. Да и нападавшие, едва заметив меч в руке мужчины, сразу потеряли охоту к бою. Одного, который крепко получил по башке, юноша схватил, пропустил цепь ему под бородой, потянул вверх, пока тот валялся в грязи.
– Отчего разбойничаете, пропащие? – спросил Грот. – За какую добычу обрекаете свою душу на проклятие? Вместо того чтобы работать, чтоб зрели у вас плоды Праотца, отбираете их у других. Горький вкус у чужих плодов. Покоритесь за свои ошибки…
– Мы есть хотим! – прохрипел нападавший. – Инок, голодаем с лета. Хунгурские баскаки выгребли все у нас из ям и амбаров. Забрали последних овец и коз. А вы едете на лошадях; их мяса нам бы до весны хватило. Чем нам детей кормить? Собственным мясом? Или нам в лес идти на погибель?
– Вы не звери, чтоб из-за голода попирать законы Праотца, которые Есса записал в «Откровениях», когда увидал их во сне на стенах первого Сбора. Не дразните меня, я был и в худших переделках у хунгуров. И пустой живот был меньшей из моих проблем.
Он некоторое время раздумывал, потом отвязал один мешок с ячменем и бросил его под ноги оборванцу.
– Ступай и не разбойничай больше, – сказал.
Они отправились дальше, оставив нападавшего на коленях, с глазами круглыми как два Княжича.
– Хунгур бы так не поступил, – проворчал Якса, когда они отъезжали от перекрестка, став легче на несколько фунтов зерна для лошадей.
– Мы не язычники. Плоды Ведды общи для всех людей. И делиться с теми, кто в нужде, наказал Праотец, а записал Есса.
Они ехали дальше, болотистыми трактами, погруженными в осеннюю грязь селами, где нужда и бедность отпечатались на бледных личиках детей и на сморщенных лицах стариков, что сидели на порогах хат. Встретили они высокого, босого, заросшего до глаз мужчину в лохмотьях, который шел срединой тракта, словно обезумев. На шее у него были ножны от меча, в глазах – пустота.
– Где дорога на Хоболин?! – стонал он, кричал и просил. – Укажите мне ее, милые мои приятели, скажите, как туда попасть.
– Хоболин сожгли хунгуры десять лет назад, – ответил Грот. – Теперь там только духи и упыри.
– Врешь, человече! – орал незнакомец. – Там остались мои дети! Спасите! Спасите! Где дорога на Хоболин?
Грот молча поставил ему на лбу Знак Копья.
Они ехали дальше, минуя целые нищенствующие компании в порванных плащах и накидках. Слепцов, калек, хромых и кривых, воющих о помощи и кусочке хлеба. Лбы некоторых уродовали выжженные клейма – знак власти и кары Драгомира и его людей.
Грот и Якса избегали больших поселений, объезжали бездорожьями грады на вершинах холмов. Видели амбары и башни с запасами зерна и мяса для кагана, окруженные засеками и частоколами, за которыми присматривали люди палатина, осаждаемые толпами дикого, оголодавшего люда. Миновали сожженные сборы, сады Праотца, заросшие как совесть и сознание покоренных лендичей. Останавливались на ночь в руинах сел, разводя утлый костерок.
Они видели фургоны, что медленно катились, отягощенные бременем, поскольку везли на них в кузницы мечи, собранные по всей стране. Как новые – с круглыми навершиями, гибкие, с острыми кончиками; так и старые, скандинские, с короткой гардой, полукруглой накладкой, широким клинком. И те, что были того старше – однозаточные тесаки с закругленными рукоятями, другие – почти без гарды, чей гладкий клинок переходил в круглую рукоять. Люди, вооруженные копьями, высыпа´ли все это перед печами, ломали через колено – и от такого обливалось кровью сердце воина. Бросали обломки в уголья, раскаляли, расковывали, уничтожали оружие, которое не защитило свободу и королевство.
Они уехали оттуда поскорее, гонимые не лязгом молотков, не дымом из печей и труб, но видом хунгуров, которые следили, чтобы все мечи попали в огонь. Тех, что насыщались видом оружия, отобранного у побежденных. Да, Грот говорил правду. Безоружный человек пробуждал смех и презрение.
Наконец, после всего их пути в дожде и холоде, Грот привел Яксу в какое-то место в лесах. Некогда тут было большое село – о том свидетельствовали поросшие травой прямоугольные холмики от хат. А на пригорке вставали руины чего-то большего – старые, выжженные и поваленные частоколы, заросшие бурьяном остатки сараев, амбаров, домов. Уцелел небольшой палаций серого камня. Как последний свидетель прошлых кровавых событий. Якса молчал, но чувствовал, как колотится у него сердце. Что-то он узнавал: старое, затертое, обрывочные картинки появлялись и исчезали в его голове.
– Я чувствую твою боль, – заворчал Грот. – Это Дружица. Селение Милоша. Когда вспыхнул языческий бунт, мужичье сожгло замок и усадьбу рода, а потом ушло в лес, к Волосту. Никто не вернулся. Ступай за мной, ты должен это увидеть.
Они привязали лошадей к гнилой балке, которая осталась от разваленных ворот. Грот потянул юношу налево. Тут, за селом, вставал в мокрой бурой траве и бурьяне небольшой холмик, на нем – надгробная стела. Вытесанная грубо, из соснового дерева, потемневшая от ветров и дождей, отекающая влагой.
– Это могила твоей матери и слуг. Памятник мученичества отца и всего рода.
Якса шел медленно, прикоснулся к столпу, на котором сверху был изображен Знак Копья, а ниже – танцующие, держащиеся за руки фигуры. Еще ниже – животные, над ними колосья злаков и солнце.
– Венеда, жена Милоша. Красивая и гордая госпожа. У тебя ее глаза, походка и стать. Не стану скрывать, что я желал ее нечестивой любовью. Я инок, но я и мужчина, а потому ничто человеческое… и так далее. Прежде чем надеть черные одеяния, я был рыцарем. Как-нибудь расскажу, отчего я оставил пояс и шпоры. Мать защищала тебя до самого конца. Погибла в дольмене столемов, где на вас напали хунгуры. Тебя тогда захватили, но странным образом не убили. Отдай ей почести, она была мужественной и красивой женщиной.
Якса тихо мычал что-то. Напевал мелодию без слов. Смотрел на небо, словно ища там свою мать. Начал обходить надгробие, то и дело наклонялся, поднимал камень, бросал под стелу. И постоянно подвывал как степной волк. Грот затрясся.
– Что ты делаешь?! – крикнул. – Что за языческий обряд?
– Я даю покой духам предков. Чтобы они мужественно прошли по Древу Жизни к Матери-Небу…
– Покой даст им только Праотец. Молись ему на коленях! Это единственный момент в жизни, когда рыцарь может их преклонить.
– Не так меня учили.
– На колени! – заорал Грот. Схватил юношу за плечо и почти свалил с ног. – Делай, чему я тебя учил!
Якса непроизвольно сделал Знак на лбу, как раньше научил его Грот. Но не сказал, что душа его в этот момент оставалась пуста. Тут, в далекой разрушенной Дружице, где память о старых событиях уже затирал дикий лес, он почувствовал, что Сурбатаар Ульдин был ему ближе, чем настоящие родители, которых он не чувствовал, не помнил и чьи поступки привели к тому, что он сделался изгнанником.
– Едем, – сказал он, вставая. – Не хочу тут быть. Ночью могут прийти упыри. Это про´клятое место.

* * *

Ночь они провели в лесу, недалеко от дороги. На постели из веток было неплохо: Грот умел с таким справляться. Идя, обрывал кусочки сухой коры с лиственниц для растопки, губку всегда имел под рукой, как и старое огниво. Вечером он сплел из веток стенку, что заслоняла от ветра, а на противоположной стороне уложил, одно на другое, две сухих полешка, засыпав между ними угольков из костра. Те горели и тлели до утра, давая тепло, хотя сквозь ветви над ними просвечивало небо со слабо тлеющими огарками звезд. Якса смотрел на все это с некоторым удивлением. Его проводник управлялся в лесу так же хорошо, как хунгур в степи.
Чуть свет они покормили коней остатками ячменя и травой, найденной в лесу, а потом отправились на север – туда, где над деревьями все отчетливее становился серый вал гор из северной части Круга.
Было около полудня, когда они въехали на опустошенный горный луг, на котором одиноко торчал огромный дуб. В его кроне запутались последние темно-желтые листья. Выглядел он таким раскидистым и мощным, что, скорее всего, мог некогда чествоваться как перунное древо Грома, дуб-отец, которому приносили жертвы и жгли огни. Неожиданно Грот остановился под ним и спрыгнул с коня. Чуть ослабил подпругу Дикому Аману и отпустил его, чтобы конь попасся, привязанный поводьями за шею.
– Сойди с седла и пойдем! – приказал инок Яксе.
– Не слишком ли быстрый отдых?
– Прежде чем доберемся до пу´стыни в Могиле, мы должны решить некоторые формальности. Ты – благороднорожденный лендич. Потому следовало бы произвести тебя в оруженосцы. На колено.
– Может, сразу посвятишь меня в рыцари? Жаль усилий. Раз – и все готово.
– Пояс и шпоры надо заслужить; рыцарем тебя может сделать только твой сеньор, а я не таков. За это ты будешь обязан ему данью. А прежде всего, – он шевельнул пальцем, – десятиной на сбор. Чтобы Есса благословил тебя на новой дороге. Встань покорно на колено.
Якса неохотно преклонил колено. Грот вынул обернутый тряпками меч и ударил его по плечу.
– Во имя Праотца, который воздвиг Ведду над Всеокеаном; который наполнил ее деревьями и животными как вечный сад для людей, я беру тебя, Якса, в слуги и оруженосцы. Носи за мной меч, подавай копье и стремя. Служи мужественно и станешь моей опорой и щитом. Мечом и плечом. Повторяй за мной: обещаю…
– …верно стоять при тебе, служить при любой потребности. Выполнять приказы и поручения, не отступать в бою, в схватках, на турнире и гонках. Нести меч, шлем, щит, никогда не отступать перед неприятелем. Ежедневно исполнять законы, которые Праотец вырезал на стене первого великого Сбора. Защищать жен, детей, отроков, стариков от чужой силы, быть милосердным к малым созданиям Ведды. Не уничтожать плодов ее, деревьев и животных, ибо всем поровну дает их Праотец. В этом клянусь и обещаю.
– Верно носи за мной железо и покажи, что предпочитаешь его больше, чем золото. Потому что золото слепит разум, а оружие обороняет от слуг и искусов Волоста, – сказал Грот, после чего отцепил от пояса кинжал в изукрашенных ножнах и подал его Яксе.
Юноша сунул тот за пояс.
И вдруг послышался топот.
Есса… Хунгуры!
Они шли лугом – лавой, заходя справа и слева от них, окружая древо. Рослые, в кожаных и чешуйчатых доспехах, сшитых толстыми ремешками. Все с луками при седлах, саблями, обушками и топориками. Пустые миндалевидные глаза смотрели из-под рогатых шапок, горели на бледных лицах.
Хунгуры окружили их, кривя лица, гортанно смеясь и показывая пальцами. Один, в шапке, обшитой мехом, выступил вперед, указывая на Грота нагайкой.
– Ты! У тебя меч! – неожиданно отозвался по-ведийски. – Это запрещено! Ваш палатин сломать все… А ты-ы… Ну! – махнул и щелкнул плеткой. – И что-то?
Грот даже головой не шевельнул; одним взглядом посчитал всех противников. Тринадцать. Многовато для двоих.
– Можешь попытаться отобрать его у меня. Но тогда трое из вас поклонятся земле и этому дубу. Разумнее сделать вид, что ты ничего не видел. – Грот сунул руку к поясу, в кошель. – И тогда уедешь богаче на двадцать скойцев. Знаешь, такой небольшой подарок. Для друга.
Хунгур усмехнулся. Оглянулся на своих.
– Тридцать скойцев, лендич. У меня большой семья, сам видеть, – указал на приятелей.
– Тридцать, и ни денаром больше. Подойди.
Грот воткнул меч в землю, потянулся к калите. Пересчитал денары и квартники, взял две горсти монет и… пересы´пал их в протянутую руку хунгура. Из ладони в ладонь.
– Не верь ему, – прошептал Якса. – Не делай этого.
Воин засмеялся, сейчас же ссыпал все в мешочек, который предусмотрительно подставил его приятель.
– У тебя хороший… кони, – указал на Перуна. – Еще их отдать или договора не быть. Ничего не поделать! – развел руками. – Ты лендич, пес. Ты согласиться на все, что хотеть великий хунгур!
Воины спрыгивали на землю и подходили, смеясь. Грот отступил к своему жеребцу, не знал, начинать танец смерти или поторговаться за минуты, которые им остались.
Хунгур в кожухе подошел к Яксе. Протянул руку к голове Перуна.
– Смотрите, братья! – крикнул. – Хороший у меня конь? Лендийский! Выиграю на нем в Бору… Дать мне его!
– Иди прочь, – выпалил Якса на языке хунгуров. – Стервоед, песий сын. Верблюжий навоз, позорящий землю и воду. Прочь, я сказал!
Хунгур дернул за поводья. Грот хотел остановить Яксу, но стоял слишком далеко. Юноша, а собственно, теперь оруженосец, пнул хунгура прямо в колено, изо всех сил, а потом ударил сплетенными руками в голову. Воин крикнул и упал на землю, покрытую ковром золотой дубовой листвы, украсив ее кровью из разбитого носа и губ.
И вдруг разверзся ад. Хунгуры кричали, спрыгивали с лошадей, бежали к Яксе. Где-то поверху свистнула стрела, завязнув в ветвях. Двое в броне из железных пластин прыгнули на оруженосца, крутя саблями, рубя, припирая его к дубу. Юноша ударился спиной о влажную кору. Припертый к дереву, не мог сбежать, а был без оружия. Вытянул руку вверх, над головой, где открывалось небольшое дупло – словно собираясь найти в нем укрытие. И вдруг…
Почувствовал шершавую рукоять меча, увенчанного круглым навершием. Ухватил ее, вырвал меч… и почувствовал, что с ним что-то происходит; отбирает его волю, туманит мысли, превращает его в яростного волка, в животное.
Он закричал и завыл, когда в его руке появился длинный ржавый меч, скрытый до этого момента в дупле векового дуба, словно он был вызван заклинанием. Движения Яксы сделались быстрыми и размытыми, непредвиденными, смертельными… Убийственными.
Хунгуры с воплями несутся к дереву, вытягивают сабли, опускают короткие копья. Якса рвется на обнаженные клинки. Не гибнет! Вдруг отбивает вверх опускающуюся саблю, втыкает меч в живот, покрытый мехом, толкает, сталкиваясь с рычащим от боли хунгуром, валит его, прорывая круг. Вытягивает клинок – красный от крови, наседает на следующего врага; тот еще не достал саблю из ножен, а уже получил в плечо.
Меч покрыт ржавчиной – он тупой, но несет боль, валит противника. Якса уже летит к следующему. Рубит в ногу, уклоняясь от удара в голову; получает в спину, но его это не останавливает. Получает в бок, лодыжку и валит еще одного противника, ломая ему ребра, руку. И вскакивает над телом – выбрасывает меч прямо в глаз кочевника. Видит, как подлетают в воздух кожаные сапоги на плоских подошвах. Как рвется и расходится броня из кожаных чешуек.
Прежде чем хунгуры приходят в себя, он прыгает над лежащим, достав меч… Мчится дальше, раздавая удары, ломая руки, раскалывая головы одной тяжестью оружия. Падает выпущенная из руки сабля, кровь пятнает мех снежной ламы. Крики, вопли, стоны встают под дубом, как в языческие времена, когда богам леса приносили человеческие жертвы! Кто-то бьет в корчах пятками в землю. Другой воет и ползет, тяжело раненный. Темная кровь брызгает из перерубленной артерии. Рвется пояс с саблей, падает лук с непущенной стрелой. Дрожит и пытается отползти воин со сломанной ногой, прежде чем меч Яксы успокаивает его окончательно.
И вдруг становится тихо, смолкают гортанные возгласы, перекрикивания. Стихает топот испуганных убегающих лошадей и последних из всадников. Еще один, хромая – бежит в лес. Якса хочет догнать его, но кто-то встает у него на пути. Он поднимает прямой рыцарский меч. Последний враг, противник.
Якса не бьет в клинок. Сокращает расстояние, подбивает снизу, лупя в предплечье и ломая кости. А когда враг корчится, меч выпадает из его правой руки, то лупит тупым клинком снова – сверху, по той самой руке, полностью ее ломая.
– Якса-а-а! Якса-а-а! Милостью Праотца прошу! Милостью Ессы! Якса-а-а!
Мир замедлился, расплылся в звуках и запахах. В вони железа и крови. А Якса увидел лежащего перед ним Грота. Правое предплечье сломано так, что куски кости торчат из раны. Инок был словно безумный – трясся, рядом лежал его меч.
– Якса-а! – выл он. – Это я, Грот! Что ты наделал? В тебя что-то вселилось. Ты сломал мне руку.
– Как это… Хунгуры… Не понимаю…
– Ты побил их всех, – стонал Грот. – Переломал им кости, добил раненых. Как упырь, бес. Как вечный визгун. Ты убивал их взглядом, замораживал ужасом, движением, дыханием. В тебя что-то вселилось! Что ты наделал? Что ты… такое?
– Ты хотел, чтобы я был мужчиной. Оруженосцем, что найдет в себе силу для боя и трудов. Ну так… я им и стал, – с трудом произнес Якса.
– Ты искалечил меня! Чтоб тебя бес в леса унес! Чтоб тебя… – бормотал инок. – Нет времени. Нам пора уходить. Бери тряпку. Перевяжи мне руку. Бери ремень и затяни его у локтя. Сильнее. Что, сука, теперь нет сил?! Ты… хунгурское отродье. Я из худших боев целым выходил, а ты… Ну ладно, вяжи, вяжи!
– Ты все время говорил, день за днем, что страдание, боль, страх и печаль закаляют человека. Так будь сам как битый молотом камень, железо на кузнечной наковальне. Укрепляй тело и дух, чтобы сделаться великим!
Грот яростно молчал. Закусил губы так, что потекла кровь.
– Помоги мне сесть на коня. Все расплывается. Возьми мой меч, и лучше бы нам не повстречать людей палатина. Едем! Быстрее, помоги мне.
– Куда? – спросил Якса уже в седле.
– И ты еще спрашиваешь? К Могиле! Там помогут. Быстрее!
Они двинулись галопом. Потом – еще быстрее. Рука Грота истекала кровью, он оставлял за собой след из капель.
Уезжая, Якса оглянулся на поляну. Увидел под дубом кучу трупов. И бледную фигуру посреди всего этого, которая кланялась ему словно призрак.

* * *

Когда они вечером добрались до пустыни в Могиле, Грот начинал бредить. Сломанная рука горела огнем, из открытого перелома сочилась кровь. В конце Яксе пришлось сойти с Перуна и вести коня – придерживая инока, чтобы тот не упал.
И все же Грот направил их в нужное место, ведомый безошибочным инстинктом. Далеко на севере, на Круге, что выступал там первыми скалистыми отрогами, среди стройных лиственниц и еловых лесов. Могила стояла как не доступное никому гнездо на серых скалах, мощнее, чем замок. Издали, с другой горы, Якса с удивлением смотрел на строение – длинный раскидистый, увенчанный двускатной крышей неф. На полукруглую башню и широкие пристройки белого камня, неловко к ней прилепившиеся – словно ласточкины гнезда. Крыты здания были гонтом, иной раз – соломой. Их ограждала еще стена и каменная башня с вратами. По сторонам хранили пустынь пропасти, из которых доносился только щебет птиц, крики ястреба и шум невидимых горных потоков.
– Открывайте! – кричал Якса, сколько было сил. – Вы ведь не хотите, чтобы брат Грот умер под башней вашего скита?! Я ведь его не оставлю! А если он умрет – ваша будет вина и ваш грех.
На него смотрели, он чувствовал себя почти как дикий зверь в ловушке, когда на того глядит спокойный глаз охотника. Потому – метался, лупя в ворота, кричал, призывал.
Грот едва держался в седле, кренясь так, будто собрался упасть. Стонал, шептал что-то несвязно, из чего можно было понять всего одно слово: Томира.
Вдруг, когда Якса уже утратил надежду, стукнул засов и в воротах отворилось крохотное окошко.
– Чего ищите, пропащие души? Нет у нас ни убежища, ни еды. Ступайте в лес, там будете в большей безопасности, нежели с пустынниками.
– Я привез к вам брата Грота. Он ранен, умирает, потерял много крови.
Кто-то долго, в тишине, размышлял.
– А сам ты кто?
– Кони… То есть Якса из Дружичей.
Сразу лязгнули запоры. Левая створка ворот запала внутрь. Он увидел две фигуры в черных плащах с остроконечными капюшонами и вырезами для глаз. Люди были препоясаны цепями. Покаянники, о которых говорил инок. Тот, что стоял слева, имел еще и железный шар, привешенный к поясу. Как наказание или напоминание?
– Кто из вас Якса?
– Я. Но Гроту нужна помощь. Быстрее!
Тот, что был повыше, осветил его факелом. Всмотрелся прищурившись.
– Почти взрослый ты стал, – пробормотал. – Что сделал твой отец?
– Убил кагана Горана на Рябом поле. Так же, как убью вас я, если нам не поможете!
– Откуда твой род?
– Из Ульд… Из Дружицы, в Старшей Лендии.
– Мать твою как звали?
– Венеда. Говорили, что была красивой. Но я не слишком помню.
– Тот самый, – проворчал покаянник. – Можешь войти.
– Сперва его внесем.
Нашлась и помощь. Две фигуры схватили Грота, сняли с седла и занесли в ворота. Якса шел следом, остановился в воротах, на пороге. Пал на колени, ударил челом, потом пересек порог – медленно, боком, чтобы не наступить на деревянную балку.
Дальше на маленьком узком дворике их ждал третий пустынник – невысокий и худой. Из-под его капюшона с шеи опускалась завязанная петлей веревка.
– Давай лошадей. Займусь ими.
Якса отдал ему поводья и ждал. Появились новые братья – приняли Грота, унесли его куда-то. Тот, что был выше прочих и, сказать правду, самый из них достойный, взял факел, снова повернулся к Яксе.
– Ступай за мной.
Повел его в сторону, к пропасти. Открыл дверь в стене башни, что прилегала к главному нефу пустыни, пропустил гостя, потом вошел сам, заперев ее изнутри. Они оказались в коридоре, затем вошли в круглое помещение. Сверху, с уровня над ними, падали лучи факелов, словно на галерее горел свет. Сбоку виднелись ряды затворенных дверей. Покаянник открыл одну из них, махнул Яксе.
– Ступай, нет времени.
– Может, ты хотя бы назовешься? Прежде чем я позволю закрыть себя в этом гробу?
– Это келья, как у всех братьев. А меня зовут Лотар. Ты был здесь с матерью, именно в этом месте. Вот, смотри…
Когда Якса заглянул внутрь, увидел пол из ровных досок, кровать, прикрытую простой льняной постелью, и подушку, которой он еще не знал. Стол и две лавки, кувшины, миски и деревянное ведерко для мытья. Полотенца ровно уложены на табурете.
– Мы спрятали вас здесь, когда годы назад вы убегали от хунгуров. Ты можешь этого не помнить, но перед моими глазами все еще стоишь маленьким мальчиком. Не бойся, ты будешь нашим гостем, и как гостя я тебя и приветствую на нашем скромном пороге.
– Я тут, чтобы есть твою пищу, – сказал, склоняя голову, Якса. – Пить твой кумыс. Ступать по твоей земле в мире. Я верю, что ты ответишь мне тем же, и бью челом.
– Нет, не нужно. – Лотар удержал Яксу, который собирался преклонить колени. – Отдохни без страха, брат.
– Что с Гротом? Куда вы его забрали?
– Брат Виклиф разбирается в таких ранах. При жизни он поломал колесом больше людей, чем встретишь на большой ярмарке.
– При жизни?
– Мы пустынники, живыми обречены на смерть. Каждый из нас был преступником, каждый покаран мукой и болью, но получил возможность присоединиться к братству.
– Ему простили провинности?
– Жизнь у нас – не милость, а растягивание наказания во времени, чтобы человек мог уменьшить его молитвами к Праотцу и просьбами о милосердии Ессы. Вместо того чтобы погибнуть от удара мечом или в петле, мы умираем все время, моля Высочайшего о прощении.
– Что хотите сделать со мной?
– Ложись и спи. Я оставлю тебе свечу, огниво у тебя наверняка есть. А чтоб ты поверил, что я не вру, возьми это.
Он сунул руку в нишу в стене и неожиданно вынул оттуда небольшую игрушку. Деревянного коника, вырезанного из куска липового дерева. Якса замер, когда увидел его. Взял игрушку в руки, поднес к глазам. Потом отставил.
– Я попрошу принести мне оселок и немного масла. Нужно вычистить меч, – он указал на железо, принесенное с собой.
– Он у тебя заржавел. Плохо же ты заботился об оружии.
– Предыдущий владелец оставил его на годы в старом дубе. Я нашел его в нужное время. И сделаю с ним, что следует.
– В таком случае тебе повезло. Я поговорю с братом Геро, чтобы он сшил тебе удобные ножны и пояс.
– Буду благодарен.
– Ложись спать. Если что понадобится, постучи. Я закрою тебя на ключ – не затем, чтобы тебя пленить, но чтобы отогнать дурные искушения у братьев. Как я говорил, мы не воплощение доброты, живем тут без женщин, без удобств. Сам понимаешь.
Он хотел уже выйти, когда Якса вдруг схватил за руку, дернул за рукав плаща, открывая… красный шрам на предплечье Лотара.
– Напоминание о битве или о несчастном случае, брат?
Лотар не отдернулся. Был совершенно равнодушным.
– Напоминание о наказании, за которое я несу покаяние.
– Отрубание руки? Воровство…
– Отрубание членов и четвертование. За измену королю. Теперь ты знаешь.
Он отступил, захлопнул дверь, провернув в замке огромный ключ. Якса остался в одиночестве. В полутьме нащупал и отворил окно, но увидел только погруженный во мрак, убегающий вниз склон, поросший лесом.
Он затворил окно и пошел спать. Истощенный, в ссадинах, едва живой.

* * *

Грот пришел в себя, лежа на мягкой постели с высоким изголовьем и подушкой под головой. Но ему было нелегко, голова налилась жаром; тот шел от раздробленной правой руки по всему телу. Он чувствовал, что на теле выступает холодный пот и что близится лихорадка. Это не укрепляло дух, если говорить о будущем.
Братья наклонялись над ним. Сняли капюшоны с вырезами для глаз, он мог видеть их лица – гладкое и выбритое Лотара; мрачное, бородатое и заросшее – Виклифа.
– Нам не до смеха, брат, – сказал Лотар. – Подтверди, понимаешь ли ты и слышишь ли нас хорошо? Ты получил большую порцию корня омана, потому можешь не видеть мир таким, каков он есть.
– Я слышу и понимаю тебя, Лотар.
– Твоя рука…
– Где человек, – прервал его раненый, – который меня сюда привез? Или он оставил мое тело у ворот и сбежал? Не поверю.
– Ты говоришь о Яксе, мой любезный брат?
– О Яксе. Сын Милоша преследуем каганом за преступление отца. Ему нужна помощь и укрытие. Я привез его к вам: некогда вы просили, чтобы я его искал. Кроме того, вы задолжали ему помощь, хотя бы потому, что именно в вашей пустыни его отца подговорили пожертвовать собой, убив кагана. У вас кровавый и тяжелый долг перед его сыном. От скупой ласки сгниют глазки, ваше счастье вниз ускачет. Помни о том, брат.
– Милош сам решил, что сделает. Сам пожертвовал собой. Мы помогли ему во имя общего дела, но у нас нет перед ним обязательств. Пока его сын сидит в келье, а потом мы решим, что с ним будет.
– Вы не знаете всего! Слушайте внимательно, что я вам скажу!
– Спокойнее, брат. Выкажи терпение, какое выказывал я, промывая твою рану. Кто тебе ее нанес?
– Якса. Именно этого о нем вы не знаете. Парень одержим. Бес идет за ним все время, а проявляется это в приступах безумия. В одном из них он не только убил хунгуров, которые на нас напали, но и ранил меня.
– Бес? Это интересно, – казалось, Лотар впервые выказал какое-то чувство. – Одержим, преследуем? Это… необычное известие.
– Вы должны ему помочь. Затем я его сюда и привез, ничего об этом не говоря. Вылечите его, выгоните беса как дурную болезнь. Вы ведь такое умеете.
– Сде-ла-ем, – медленно, растягивая слова, проговорил Лотар. – Но по воле и милости Праотца нам пригодится способность, чтоб послужить делу освобождения Лендии от немалого числа бесов – большего, чем ты можешь себе вообразить, брат.
– Что ты имеешь в виду?! – Грот попытался приподняться, но что-то его удерживало. Он был привязан к постели широкими полосками ткани из толстого льна. – Что хотите с ним сделать, вы, проклятые бритые птицы, вы, бывшие убийцы!
– Мы выволочем из него беса и подчиним того, – сказал Лотар. – Чтобы он служил доброму делу. Чтобы, как отец, совершил невозможное в должный момент.
– Что именно?! Убил еще одного кагана и умер? Ты что, с ума сошел?!
– Сын будет достойным наследником отца. Отомстит за его смерть!
– Хватит уже! Не стану слушать! Отпустите меня! – орал Грот. Дернул ремнями, но при этом слишком напряг правую руку – и завыл, затрясся, опал обессиленно. – Отпустите меня, я заберу его и уеду. Пусть бы даже подохну за воротами. Оставьте парня! Он и так натерпелся. Из него почти сделали хунгура. А вы сделаете безумца, манкурта. Хватит!
– Всеми и всем правит воля Праотца. И преступление – не использовать возможность, которая сама идет к нам в руки.
– Однажды вы предали его мать! Отдали ее Фулько, проклятому предателю.
– Будь уверен, – Лотар приложил льняной платок ко лбу Грота, чтобы собрать пот, – что снова мы не допустим такой ошибки. Не выпустим из рук такого сокровища, как Якса.
– Он вас поубивает! В нем мощный бес! Не справитесь с ним даже вдвадцатером, чтоб мне провалиться!
– Мы его утихомирим, уже такое делали много раз. А ты лежи здесь и молчи. Ты тяжело ранен. В твоей руке угнездилась гниль и гангрена. Мы не выжмем и не вытряхнем ее из тела. Мы втыкали в тебя тернии кущей, чтоб высосать гнилую кровь, но справиться с этим не смогли. Плаун – тоже слабоват, даже в отваре. Не выжжем руку огнем, потому что рана слишком глубока. К тому же раскрошена кость. Ты получил порцию зверобоя, эссенция из него остановила кровотечение, но этого мало. Будешь гнить, портиться, болезнь войдет в тело. Потому нам придется отъять руку, брат.
Он похлопал Грота по другому плечу, мимоходом стирая иноку пот и слезы.
– Оставьте меня, прокля´тые! – орал Грот. – Я ничего от вас не хочу! Выпустите нас, это ложь. Вы о другом говорили, когда о нем вспоминали!
– Ты получишь маковый отвар, чтобы спокойно уснуть. Жар нынче бьет тебе в голову, – ворчал Виклиф. – Потом мы дадим тебе пастушью сумку от кровотока и девясил, чтоб ты не сошел с ума. Хорошенько прижжем обрубок железом и перевяжем ремнями.
Лотар осторожно взял разбитую правую руку Грота, протянул под плечом толстый ремень и затянул изо всех сил. Виклиф с помощью другого брата придержал голову больного, чтобы влить в рот немного белой жидкости из глиняной бутылочки.
Пилá лежала и ждала в серебристой тарелке. Железо в печи раскалялось.
Крик замер в глотке Грота, задавленный силой макового эликсира.

* * *

Скрежет ключа в келье Яксы прозвучал зловеще. Но обитатель не ждал на коленях. Сидел на постели, а перед ним стоял вертикально меч. Юноша водил по клинку оселком. Раз за разом, с хрустом и скрипом. Рукоять и оголовье блестели как новенькие.
Покаянники входили в комнату в большем, чем обычно, числе. Самый высокий, Лотар, снял капюшон – только он так и поступил, показав спокойное выбритое лицо – гладкое как у ребенка. И холодные, узкие, прошивающие навылет глаза. Худощавые ладони прикоснулись ко лбу, сотворив Знак Копья.
– Брат Якса, готов ли ты к боли? В последнее время ты перенес ее немало, но нет для тебя конца страданий.
Оруженосец замер. Отложил оселок. Отставил меч, уперев его в изголовье постели. Спрятал лицо в ладонях.
– Грот? С ним что-то… Правда, братья?
Лотар кивнул. Вздохнул.
– Мы хотели отъять руку, гангрена зашла слишком далеко. Он не выжил. Потерял слишком много крови. Раньше, до того. Теперь он на Вечных Лугах, в сборе Праотца.
Якса вздохнул, на его лице проступила искренняя боль.
– Он не был для меня как отец, но и я не старался быть верным сыном. Очень жаль… Думаю, за мной идет бес, добрые братья. Я нанес Гроту его рану. В безумии, которое охватило мою душу там, под дубом, на равнинах. Далеко отсюда.
– И часто у тебя случаются приступы этого… безумия? – осторожно спросил один из братьев; он не показывал лица, на его поясе висели шар и вериги.
– Порой. Еще в степи, когда я убил толстого Бокко. Не хотел, но… он долго издевался надо мной и… так вышло. Как бывает у хунгуров. Но когда безумие уходит, я жалею о сделанном.
– Ты пребывал среди языческих дикарей?
– Я был невольником. Потом меня возвысил Ульдин. Относился ко мне хорошо. Приказал убегать, когда все случилось. Грот, милосердный Есса, я хочу – должен! – увидеть его тело! Не откажите мне в этом! Да и, выходит, мне пора отсюда идти?
– Из-за Грота мы продлим наше гостеприимство. Увидишь его и попрощаешься через два дня. Как и все мы.
– Два дня? Не могу нынче?
– Мы должны омыть тело и приготовить тризну. Положим его на жальнике, под пустынью. Мне жаль, брат. Отдыхай. Тебя ждет еще немало испытаний.
Якса посмотрел на покаянников странно свысока, когда они оставили на столе кувшин с квасом, жирный кусок ветчины с огня и кашу с маслом. В отдельном котелке был вяленый угорь, имелся и завернутый в полотенце кусок хлеба. Оставили его наедине со своими мыслями, готовясь к церемонии, о которой он, кажется, не подозревал.

* * *

Когда брат Лотар взошел в башню, там продолжалась судорожная суета. Здание, примыкающее к главному сбору пу´стыни в самом конце нефа, было лишено уровней: высокое, как труба огромной печи, с гладким каменным полом из базальтовых плит. Круглое и выстроенное из валунов, что выдержали бы удары таранов и катапульт, оно помещало зал с очагом и всеми инструментами, необходимыми для церемонии. А еще – деревянный помост и бревна над головами.
Покаянник сперва осмотрел вычищенное от паутины ложе с цепями и оковами. Дубовые, крепкие колоды были соединены не колышками, но толстыми коваными костылями, протыкавшими дерево насквозь и загнутыми с другой стороны. Ложе стояло горизонтально в железных объятиях, в случае необходимости его можно было поднять стоймя и заблокировать рычагами. Огромные шкворни были чуть изогнуты, словно некогда на них напирали с огромной силой. Оковы для рук и ног тоже были деформированы. Но когда Лотар попытался их закрыть, захлопнулись без особого усилия. Вычищенные от ржавчины жиром, оставляли на руках следы.
Он вытер руки об орденский плащ и прошел в центр зала. Над ним виднелся краешек осеннего неба, куда поднимался дым из горящих в очаге дубовых колод. Вверху, на держателях и штырях, висели проволоченные сквозь кольца цепи, что заканчивались круглыми шарами. Одни шли поверху, прикрепленные к штырям и деревянным коловоротам. Другие понизу – лежали на полу, продернутые сквозь огромные ржавые железные заушины. Противоположные их концы были прикованы к большим камням в стене, словно чтобы удерживать на месте табун обезумевших лошадей – или останавливать столема. Правда, этих последних никто не видывал со времен Ессы и великого расселения племен ведов.
Лотар взял проходящую через вал на балке цепь с шаром: осторожно, чтобы не коснуться ее конца. Потянул с металлическим лязгом и перезвоном, выдвинул на несколько локтей. Приблизился к очагу и осторожно вложил шар в пламя. Не ждал долго. Едва лишь прошла минута – может, пара молитв с того момента, как он дернул за цепь, вынул ее из углей и пламени. На конце шара появился острый загнутый крюк – синеватый, будто железо, обожженное в огне печи. Лотар поднял тот на уровень глаз – так, что синевато-золотой отблеск лег между его узкими, красиво очерченными бровями, на спокойное лицо, непроницаемые глаза и стиснутые губы.
– Мир, дорогой мой Якса, – сказал он себе, – это непрестанная боль и страдание. И постоянное трение заживающих ран. Но не я низвел тебя в столь жалостливую юдоль. Се твой отец пожертвовал вас в один короткий миг. Когда он пришел сюда и сказал, что из-за любодеяний твоей матери хочет уйти в чести и славе, с какой не заканчивал еще жизнь ни один рыцарь. Потяните! – крикнул он крутящимся под стеной монахам.
Один из них схватил коловорот и подтянул раскаленный крюк на цепи вверх. Теперь, когда тот оказался вне очага, он медленно утрачивал свой цвет, бледнел, становился прозрачнее. Лотар отпустил его и смотрел, как тот раскачивается наверху. Рядом с лязгом раскладывал все свои инструменты брат Виклиф. Одни погружал в миску с водкой, другие клал прямо в огонь, а некоторые – на уголья, чтобы раскалились. Были там серпы, большие и малые, для перерезания ран и скрытых в теле болезней, ножи с клинками, изборожденными волнистыми линиями, рожна и клейма. А еще плетки с острыми, угловатыми звеньями цепей. А рядом – железные рукавицы с шипами. Кто-то сбоку расставлял по кругу свечи, но пока их не зажигал. А кто-то другой положил рядом с очагом острый и длинный гвоздь и тяжелый молот для стрыгонов.
Но самым важным было нечто, что один из братьев нес в двух руках к алтарю, сгибаясь, будто под огромной тяжестью. Когда положил это в пламя, раздался металлический лязг. Лотар заглянул брату через плечо; смотрел, как в огне проступает форма невидимого металла, создавая круг – собственно, тяжелый обруч с длинной узкой цепью на конце…

Глава 7
Брат в багрянце

– Время попрощаться с братом Гротом, – сказал брат Виклиф, входя в келью к Яксе.
Широкий в плечах, словно гном, он скорее вкатился, чем вошел, к тому же так резко, что смёл бы всех на своем пути.
– Меч оставь, – сказал, видя, что оруженосец тянется за оружием. – Кто садится с оружием на тризну за умершим, тот боится мертвеца и после смерти. Брат Геро почти закончил тебе ножны и пояс. Придет сюда, чтобы примерить клинок, когда мы станем вспоминать покойника.
Виклиф был не один. За дверью стояли двое рослых пустынников. Оба в капюшонах, что заслоняли все лицо, кроме глаз. В черных плащах со знаками наказания, вины и покаяния – у одного был железный обруч от наручника, у второго зашиты губы.
– Пойдем, брат.
Похлопывая по плечу, его повели коридором в главный неф сбора. Оттуда – в боковой ход и наконец – запыленным коридором к двери, окованной так, что та могла бы выдержать осаду купно со штурмом; что странно, дверь была снабжена запорами и замками снаружи. Дальше – ступенями, которые вели в круглое помещение на дне башни.
Сойдя вниз, Якса удивился. Монахи ждали его, стоя в кругу, перед каждым из них горела свеча. Красный свет бил от очага, на котором калилось какое-то железо. Утлый свет дня проливался сверху, потому что строение – широкое внизу и сужающееся кверху – было без крыши.
Лица у пустынников закрыты. На капюшоны, что их заслоняли, они надели еще и деревянные маски с узкими щелями для глаз. Раскрашенные в Знаки Копья, которым века тому назад Бедда убил Ессу – святого вспомоществователя, который по воле Праотца вывел ведов из жестокого города Тоора Кхем на Диком Востоке. И сам же, покаяния ради, сделался первым иноком, ревнителем веры Ессы. Монахи стояли в молчании, пока Якса не ступил в круг. Осматривался, хотел наконец увидеть тело Грота.
Вместо этого перед его глазами вдруг вспыхнули звезды. Пол прыгнул в лицо. Он почувствовал рывок, его руки оказались будто в клещах. Он сразу понял размеры своей глупости, веры и доверия. Всё из-за Грота!
Он не сдался слишком легко. Его схватили за руки и выкрутили их за спину, а он рвался изо всех сил. Разбил маску одному из монахов, пнул в колено другого – так, что тот упал, но, увы, шансов у Яксы не было. Его кинули спиной на деревянное ложе, покрытое шляпками крупных гвоздей, втиснули руки и ноги в оковы, защелкнули их, пленив тело в ловушке. Он быстро понял, что метаться нет смысла – только терять силы, и даже сокруши он оковы, противников все равно было слишком много.
Один из покаянников выступил вперед – по росту и голосу Якса узнал в нем Лотара.
– Заприте дверь в башню и встаньте вокруг ложа боли, – приказал монах. – Никаких ламп, никаких свечей, пусть не падет сюда бледный свет солнца. Быстро и смело, братья!
Якса услышал стук запираемых дверей и задвигаемых снаружи засовов. Потом двое покаянников схватили за край ложа и с тарахтением, хрустом шестеренок развернули его вертикально. Якса повис в хватке железа. Лицом к лицу с Лотаром и стоящими в кругу братьями.
– Благодарю за предательство! И за кроватку с постелью. Удобнее было бы в юрте нашего дорогого кагана, хотя, полагаю, хунгуры не оказались бы столь быстры разумом, как вы, братья. Они знают, что такое святой закон гостеприимства. Я бил челом за добрые слова, ел ваш хлеб как гость, а вы изображали хозяев и… заковали меня. Вы и козьего навоза не достойны!
– Верь нам, Якса. Все для твоего блага.
– Ты только что сделался величайшим моим врагом. Вместе с Гротом. Он жив? Может, скрывается среди вас, радуясь, что меня перехитрил!
Ответил брат Виклиф – действием, не словом. Принялся резать кривым серпом куртку и рубаху Яксы, по кусочку сдирать их с его рук.
– Ладно! Вы меня уже испугали, – сказал Якса. – Буду петь, а если – как оно бывает с такой сволочью, как вы, – чувствуете себя хорошо, когда кто-то вас боится, могу даже кричать. Громко, как только захотите.
– Собирай волю, вместо того чтобы языком молоть, – проворчал Виклиф.
– Да вы рехнулись, братишки! Бабы вы, что ли, долго не имели, и теперь всякие глупые мысли у вас в головах ходят! Но все же: чего хотите? Мало вам еще моей муки?
Виклиф отступил, растворяясь в красном отблеске за спиной тех, кто стоял снаружи круга, а остальные взялись за руки. Посредине остался только Лотар со Знаком Копья и двое братьев рядом с ним. Вдруг сделалось тихо и холодно, несмотря на жар и пламень, что рвались из очага. И тогда Лотар начал распевно проговаривать молитву:

Ты – тьма, средь вихрей божьего огня
В ночи летящая глухим холодным звоном.
Во мраке гор мной возжена кровавая заря
Звездой бессилья моего, горячей боли стоном! 

– Покажись! – запели хором монахи. – Покажи лице свое, сын Волоста. Мы знаем, что ты там, подними голову свою и поклонись силе Праотца, который для людей воздвиг Ведду над безднами вод, который засеял ее садом, чтоб мы собирали плоды его. Который вырезал на стенах первого сбора таблицы законов, чтоб мы отличны были от животных. Покажись! Покажи лице!
Лотар подступил поближе к Яксе и вдруг коснулся его груди Знаком Копья. Странно, но прикосновение жгло будто клеймо, будто раскаленное железо, будто горючая звезда, приклеившаяся к нагому телу. Оруженосец дернулся, но оковы держали крепко. Лотар продолжал декламировать:

Година твоя все ближе.
Сиянье вокруг все ярче.
Проступков клейма все жарче.
Знак в пламенной муке все ниже.
Сердца биенье все жиже.
В клочья его раздираю.
И живу, чтоб сказать: умираю! 

– Покажись! – с силой приговаривали покаянники. – Покажись, бес, трижды про´клятый. С Чернобогом-предателем и с Волостом-лжецом! С Продосом, мерзким карликом измены, и с Ханой-клятвопреступницей, с Антом-мужебойцем!

Я всех комет король – но дух во мне вихрится,
Как по полям пустым кружится пыль.
Я бури гром – на под надгробьями таится
Вся мерзость тления моих могил! 

Якса застонал, но это был не его голос. Что-то шевельнулось в нем, внутри; стучало мощно, словно второе сердце – в непокое.
А Лотар хлестал эту его часть словами:

Звезда загорится в стропилах сбора,
Не было сердцу ее милей.
В свете подзвездном златая опора
Кровью сочиться станет твоей! 

– Покажись, бес! – распевали покаянники, бледные и трясущиеся. Видно было, с каким усилием они удерживали круг сплетенных рук. – Гневом Праотца заклинаем тебя, мерзкое отродье Чернобога, покажи нам свое обличье. Выходи, трус, гнида, мерзкий червяк праха, ты что, скрываешься во тьме человека. Требуем сего от тебя! Покажись!
– Не-е-ет! – заворчал Якса. – Не желаю!
И вдруг бросился вперед так, что затрещало ложе страданий. Огромная сила рвала его вверх и вниз, что-то билось изнутри в его грудную клетку, словно там была зашита огромная крыса. Что-то носилось вверх-вниз, раздраженное и злое.

Бес, судьбина твоя не завидна,
Станешь ты смертным в пламени диком,
Сталью язвимый, кричишь ты постыдно,
Павши ниц пред пламенным ликом.

Вдруг Лотар подскочил к Яксе, в котором билась некая тварь. Рука его выстрелила вперед, вогнав крюк в грудь оруженосца. Парень взвыл, закричал, мотая головой и стуча той в дубовые доски ложа. Дернул оковами с такой силой, что один из горбылей вылетел из доски и со звоном покатился по базальтовому полу. Прежде чем Лотар отступил, приблизился следующий брат. Воткнул с размаху свой крюк снизу, в подбрюшье. Третий – под ребро, сбоку, где появился растущий холмик, словно кулак хотел пробиться изнутри сквозь кожу. Четвертый промазал – воткнул меж ребрами, крюк хлюпнул в ране, полилась кровь, когда он вырвался из тела Яксы.
– А-а-а-а! – взвыл парень. – Не-е-ет!
– Мы его теряем! – прошипел Лотар. – Осторожнее! Он истечет кровью, обезумеет от боли.
Виклиф приблизился с губкой, пропитанной девясилом. Прижал к ране, наложил на нос и рот Яксы тряпку, пропитанную отваром макового молочка. Пытуемый затрясся. Задрожал судорожно.
– Берите его! – завыл Виклиф.
Покаянник на этот раз не промазал. Воткнул крюк туда, где в теле Яксы что-то вспучивалось, страхом отвечая на слова молитвы, на Знак Копья, на круг. Воткнул точно, в последний раз. Лотар отступил, хватая брата-монаха за плечо, потянувши за собой.
– Тяните!
Братья, скрытые во тьме, ухватились за коловороты. Колеса и валки принялись вращаться с клокотанием, со скрипом. Повлекли цепи по полу, натянулись, рванули. Тащили тело Яксы…
Могло показаться, что его рвут в клочья, что крюки вот-вот вырвутся с насаженными на них клочьями мяса. Но те сидели глубже. И выволокли вместе с кровью, жидкостями – бьющееся, рвущееся существо, покрытое красным. Словно недоношенный плод Волоста, кошмарный потомок Чернобога, созданный для мучений людей.
– Дальше-е-е! – рявкнул Лотар. – Сильнее-е-е-е!
– Он прячется!
Лотар сам ухватился за цепь, вместе с ним – Виклиф. Вытягиваемый из тела бес скулил, плакал без малого человеческим голосом; рвался, похожий на ребенка с ободранной кожей – скорченными, поджатыми ногами, из которых росли когти.
Думал, что спрячется снова, но не сумел, увлекаемый крюками. Вдруг сдался, отлетел от тела Яксы с мокрым чавканьем.
И тогда воспарил, помчался будто птица – вверх.
Зазвенели цепи – те, что шли понизу. Натянулись, сбивая с ног покаянников. Натянулись как струны, до гудения – и остановили тварь.
Та не сдавалась. Металась, как жуткий нетопырь, влево-вправо. Но что бы ни делала – держали ее цепи, сверху и снизу, а если отклонялась в какую сторону, сталкивалась с невидимым барьером круга покаянников.
– Быстрее! – хрипел Виклиф. – Крюки стынут! Вот-вот вырвется.
– Следи за Яксой! Приведи его в сознание, чтоб не рехнулся.
Лотар же потянулся к полке у очага. Надел железную перчатку с шипами.
– Имя! Милостью Праотца заклинаю, говори, как тебя звать!
– Прочь! – завыл, заплакал, будто дитя, бес не раскрывая рта. – Прочь от меня! Оставьте меня в покое. Я вам ничего не делаю, только ему! – дернул острой головой в сторону прикованного к ложу Яксы.
Лотар потянулся к очагу. Вынул раскаленный до белого цепной кнут.
– Имя! Не уйдешь от нас, не улетишь. Говори имя и склони голову, лесной ублюдок!
– Пф! Ступайте прочь, малые, ничего не умеющие мешки с мясом!
Дернулся с такой силой, что один из крюков вырвался из его тела. Цепь свистнула в воздухе, с размаху упала на покаянников, калеча их и раня, но ни один не покинул круг.
Лотар размахнулся кнутом, ударил беса раскаленной цепью справа. Раз, другой, третий. Создание завыло, зарыдало почти детским плачем. Хотело сбежать туда, откуда его вынули, – в тело Яксы, но натянувшиеся цепи не позволили.
– Скажи свое имя.
Лотар лупил раз за разом: так, что аж искры летели. Синеватые капли бесовской крови брызгали во все стороны, прожигая дыры на плащах покаянников. Или – испаряясь с шипением с черных плит пола.
– У страдания есть своя цена. Ты не знаешь его так, как мы, потому что ранее только причинял его людям.
Ударил снова: раз, другой, так сильно, что раскаленные веретена на концах цепи били в пол. Лупил изо всех сил окрепшего в трудах и работах плеча, пока бес не крикнул, не скорчился, не опустился вниз, превратившись в фигурку маленького согбенного ребенка с остроконечной головой, что неловко заслонялся от ударов.
– Отец! Отец! За что вы меня-а-а-а… – рыдал. – Дайте мне милость, знайте милосердие. Позвольте вернуться в него… В Яксу.
– Выдай мне имя. И снова в нем спрячешься!
– Не причиняйте мне вреда!
– Имя!
Лотар снова ударил цепным кнутом, невзирая на писки и рыдания, на детские душераздирающие слезы.
– Отец! Отец, снимите меня, молю! За что? За что-о-о?
– Имя. Твое имя. Назови его, и закончится твое страдание.
– Дайте мне уйти, молю. Войти в него, в Яксу.
– Если назовешь имя.
– Я страдал из-за него! Вы ничего не понимаете. Он мой брат в багрянце. Мой Якса! Любимый, на колу рожденный! Я умер за него, позвольте же мне уйти.
Ответ был суровым, неизменным, согласно рецепту, измышленному века назад.
– Назови свое имя!

* * *

Мятый серый оборванец с неровно выбритой головой, желтоватыми отрастающими уже волосами, словно безумец колотил в ворота пу´стыни.
– Бра-а-атья! Пустите убогого! Я к Яксе! Мой брат у вас в нужде. Молю, смилуйтесь! Видите же мои раны, что я вам сделаю?
Брат-привратник слушал его плач из стражницкой, но не отвечал. Пустынь стояла запертой, открывала врата только тем, кому хотела, а не первому попавшемуся простаку. Тот же казался нищенствующим бродяжкой, вроде тех калик перехожих, целые орды которых кружили по Старшей Лендии.
Однако простец упрямо не давал обмануть себя молчанию пустыни. Бил в ворота и ходил под ними с утра. Покаяннику это надоело. Наконец, когда стоны на миг утихли, он потянулся за деревянной миской с костями, которые остались от обеда, и, недолго думая, выбросил, что там было, в глубокую пасть машикули. Услышал плеск, когда кости упали в грязь двадцатью стопами ниже.
– Вот вам, брат, – прохрипел из себя. – Всякий просящий – получает, ожидающий – находит. Поклонись щедрости пу´стыни да ступай, наконец, к бесу.
– Ты на башне сидишь, человече! – раздался тихий голос. – Иду к тебе, жди!
Привратник отвернулся с презрительной ухмылкой. И ухмылка эта превратилась в гримасу, когда взглянул на вход в башню. На деревянной платформе, по ту сторону отворенной двери, стоял тот самый оборванец, который не давал ему покоя. Он увидел безумные глаза без следа разума, худые длинные жилистые руки, свисающие из-под потрепанной овечьей безрукавки.
Только это он и успел заметить.
Эти самые руки вдруг сомкнулись на его глотке, схватили сильно, безжалостно. Вздернули вверх так, что он затрясся, забил ногами.
И в очередной раз в своей жизни покаянника почувствовал, что такое страх.
Неизвестному оборванцу даже не пришлось его душить, поскольку брат-привратник носил на шее петлю.
Оборванец просто сбросил его с деревянного помоста у врат. Но пустынник не коснулся телом земли. Петля покаянной веревки успела остановить его раньше. Доски и колоды затрещали.
– Якса, чую тебя. Иду, – бессмысленно пробормотал манкурт.

* * *

– Яумер вместо него, – шипел бес. – Оставьте меня, проклятые братья, поскольку не желаю причинять вам зла. Якса мой! Он должен искупить страдания, что я претерпел. Не отступлю до конца света.
– Дай мне имя – и вернешься в его лоно.
– Имя. Говори имя.
– Скажи его – и Якса будет твой! – крикнул Лотар, снова ударяя, мучая беса цепным кнутом – так, что искры сыпались. Крики, вопли, стоны, плачь отлетали под стены, отражаясь от деревянного помоста в башне, усиленные эхом; неслись в пространство, в осеннее серое небо.
Лотар бил безжалостно, ровно так же, как подвергал страданиям подданных и пленников. Как причинял муки язычникам. Как в жизни до пустыни не боялся короля Весемира, закона и сбора. Как усмирял непокорных братьев.
И сломал беса: тот вдруг опал на пол, плача, заслоняясь крылатыми скрещенными руками.
– Говори имя, имя твое! – скандировал хор монахов.
– Могке! – простонал демон. – Я Могке.
– Могке! – крикнул Лотар.
– Мо-о-огке, – повторил окровавленный, трясущийся Якса.
– Так звал меня отец, когда я пришел в мир. Мое имя шептали духи, оббегающие степи. Но оно ничего не значит. Ох, знаете ли вы, что такое для ребенка смерть на колу?!
Лотар протянул руку и схватил раскаленный в огне, хорошо видимый теперь обруч с цепью. Братья надавили на коловороты – отпустили верхние цепи, притянули нижние, прижимая беса к полу.
– Могке! – закричал Лотар. – Во имя Праотца, склони голову, прими бремя и тяжесть. Ты мой. Послушен мне одному, а я крещу тебя огнем, серой и болью.
Подступил к Могке, одним движением защелкнул ему на шее, под трясущейся головой, обруч…
Но запереть его и потянуть за цепь уже не успел!
Кто-то упал вдруг сверху, с самой вершины башни. Размытая фигура в лохмотьях. Словно чучело с поля, поклеванное птицами. Отбросил Лотара так, что у того вырвалась из рук цепь, опрокинул Виклифа. И не обращая внимания на спутанного беса, кинулся в сторону ложа мучений.
– Якса-а-а! – завыл. – Ты ту-у-ут, милый! Любимый Якса!
Ударил покаянников, ворвался в их ряды, лупя кулаками, тараня их плечом, бодая головой, словно бы та была из гранита. Делал это с такой силой, что живой хоровод сплетенных рук разорвался, распался в единый миг.
И тогда бес с силой дернул за цепь. Заплакал как ребенок. Вырвал из тела два верхних крюка. Вскочил, потянул за нижний, с металлическим лязгом вращая коловорот. Но механизм вдруг заело – и бес отлетел с разгону, по дуге, словно на привязи. Прямиком в очаг… Развалил его. Пылающие уголья, непрогоревшая щепа, железные клейма, крюки… Все это в один момент ударило волной огня и жара в покаянников. Сперва затлели, а потом и запылали их плащи, капюшоны и маски. А потом занялись огнем деревянные колоды над головами.
– Горю! – кричал кто-то из братьев. – Воды! Воды!
– На по-о-омощь!
Уже никто не занимался бесом в этом хаосе. Последняя цепь лопнула, потянутая бесом, – а тот куда-то исчез, улетел. Сверху же повеяло жаром, когда запылали балки и опорные колонны. Упали в пламени доски балюстрады.
– Бежим! Горю-у-у-у-у! Держите цепи, – сплетались вопли.
Часть покаянников катались по полу, занявшись огнем. Другие гасили их, накрывая тканью и сорванными с плеч плащами. Остальные убегали – стучали в двери, взывая к Ессе и Праотцу. Некоторые же бежали, высматривая, похоже, беса в пламени, указывая на пылающие бревна башни.
Якса пришел в себя от жара. Мало что мог поделать, но чья-то рука вдруг рванула шкворень у оков. Он почувствовал, как освобождается десница, потом ноги. Спрыгнул, со стоном упал на пол, дернул за обруч на левой руке, освободился окончательно, среди криков и воплей.
Бросился к двери будто во сне. Все вокруг было медленным, словно замороженным. Сверху валились куски дерева, искры, щепки; в огнях он увидел исчезающую цепь, все еще привязанную к обручу на шее беса. Но самого Могке не увидел. Стукнули засовы, отворились кованые двери башни. И с одной стороны в них ринулись обожженные, горящие покаянники, а с другой – стражники, оставленные снаружи, с ведрами воды.
Две волны столкнулись, опрокинули друг друга, перемешались. Каким-то чудом незамеченный во всем
этом, Якса проскочил по трясущимся телам наружу, в коридор, что шел вдоль главного нефа. Увидел отблеск огня, почувствовал запах горелой плоти – занялся и сам сбор, засыпаемый дождем горящих головней, что вылетали из верхнего отверстия башни, когда бес рухнул в очаг.
– Горю! Горю-у-у-у!
Пустынь была наполнена мятущимися неявственными фигурами: одни кричали, вторые бежали с ведрами, баграми, топорами. Откуда-то тянули лестницу, открывали настежь все ворота сбора. Но Якса бежал не в ту сторону, что остальные, – он ворвался в боковую дверь, в одну из пристроенных башенок: хотел найти свою келью, схватить меч, прорубить себе путь или погибнуть с оружием в руках.
Толкнул низкие дверки, вбежал в широкое помещение со стенами, беленными мелом, где стояли невысокие ложа, с потолка свисали пучки трав, на полках были баночки, стеклянные бутыли и глиняные горшочки. В нос ему ударила известная уже, одуряющая вонь девясила, пастушьей сумки и прочих трав, эликсиров и настоек, коими пользовался Виклиф. Он хотел выйти, но на ложе справа кто-то шевельнулся – у него было знакомое лицо.
Заросший, мощный, хоть и худощавый. Искалеченный – с обрубком вместо правой руки, обернутой льняной повязкой и полотном.
Грот! Его друг, брат, проводник, предатель – как он считал. Без раздумий он кинулся вперед, прижал широкую грудь коленом, схватил его за шею.
– Ты предал меня, но я оставил тебе подарок. Никогда больше не поднимешь меча. Никогда больше не обманешь никого, как обманул меня. Спас меня от кагана и привез сюда на пытку! На смерть! Смотри! – указал на раны от крюков. – Это твоих рук дело! Мне точно такие же и тебе сделать?
– Убегай! – выдавил из себя Грот. – Убегай, пока можешь. Они меня обманули, они – безумцы.
– Куда мне идти? К хунгурам? Или прямиком в бездну?
– В Брежаву, к Лестеку из Бзуры, к сыну Хинчи.
– Чтоб он посадил меня в яму? Чтоб жег? Пытал?
– Его отец отдал за тебя жизнь.
– Еще скажи, что у его сына ко мне долг…
– Это ты ему должен! Езжай на покаяние, он ведь тебя не казнит. А чтоб не принял тебя за предателя, скажи ему: «Вечное отдохновение королю». Скажи искренне. А теперь – беги, оставь меня или прирежь из мести!
– Я уже не хунгур. Ты меня изменил! Теперь лежи тут и подыхай, старик!
Якса выскочил наружу, хотя боль почти парализовала его: рвали раны на груди, в животе; из них текла кровь. Он хотел пойти налево, но коридор там пылал. Колоды, доски на полу, потолок – в пламени. Валил дым пополам с жаром.
Он развернулся вправо – и замер! По коридору шагали – теперь уже и бежали – покаянники в растрепанных, обожженных плащах. Впереди Лотар и Виклиф. Уже тянули к нему расставленные ручища.
– Вот он! Хватайте его!
Что-то отбросило его в сторону. Грот! Вырвался из комнатки в одной рубахе, отбросил его в сторону.
– Беги, пусть бы и сквозь огонь! – крикнул. Развернулся, раненый и больной, и бросился на преследователей.
Столкнулись с шумом. Покаянники не хотели с ним ссоры, но он опрокинул их, ударил в Виклифа, потянул того на пол так, что загремело. И тогда пустынники принялись кричать, пинать его, лупить кулаками.
– Убегай! – крикнул Грот окровавленными губами.
Якса помчался прямо на огонь. Остановился близ пламени, потому что сам уже не понимал, что делать. Закрыл голову руками, прищурился от дыма – и увидел, как из клубящегося огня выпрыгивает ему навстречу фигура с лицом, которое он уже видел. В лагере, в юрте, в степи.
Кто-то схватил его за руку, накрыл плащом и втянул в пламя. Ничего больше Якса и не помнил. Было жарко, жгло; как в тумане он видел затянутый дымом двор, открытую пасть ворот пу´стыни, сквозь которые мчались перепуганные кони. Наконец – лес, холод поздней осени, деревья, мимо которых он бежал. А в конце – тишина и покой.

* * *

Мир начал возвращаться к Яксе вместе с холодом поздней осени, однако тот, вместо того чтобы прошивать тело болью, давал облегчение старым и новым ранам. Якса сидел под лиственницей, со склоненной набок головой, а кто-то лил ему сверху на лицо воду, чтобы ушел жар. Из мутной серости, из-за волнистой завесы сырости смотрело на него лицо человека, которого он оставил за тысячи стайе позади.
– Вигго?
– Вот, пей, – скандинг придвинул ему к губам баклагу с водой. – Ты едва жив после всего, что случилось. Когда я выводил тебя из Могилы, ты был весь в крови и трясся, как больной пляской Гракха.
– Что происходит?
– Вон, – Вигго указал на столб дыма, что поднимался в серое небо над лесом. – Горят! Чтоб их палач мучил долго и болезненно.
– Где Грот?
– Остался там, когда я вытягивал тебя из пламени. Держи, – он бросил Яксе грязную рубаху и серый плащ. – Оденься, прежде чем тебя холод доконает. Уже почти зима.
Якса только теперь понял, что он все еще полуголый. Горели и болели раны, весь лоб был в жару. Он вытянул руки, медленно надел льняную сорочку; было больно.
Сзади, из-за спины, слышал похрустывание срываемой травы, звук медленного жевания. Забрасывая плащ на спину, он приподнялся, хотя голова кружилась. Потом оглянулся и увидел… Перуна и Дикого Амана, привязанных к дереву. Его сивка бил копытом в землю. Выел траву подле себя; вытягивал шею туда, где оставалось несколько зеленых кустиков.
– Кони… Как это все… ты сделал? И что сам делаешь так далеко от юрты Сурбатаара Ульдина? Это какой-то сон. Или мы уже мертвы.
Вигго подошел и ткнул в Яксу пальцем – ровно туда, где у того была рана от крюка. Оруженосец аж подпрыгнул, застонал, потому что боль была не столько прошивающей, сколько неожиданной.
– На вечных лугах вашего Праотца у тебя не болело бы ничего – по крайней мере, если верить инокам. Мы всё еще из крови и костей, живы.
– Откуда ты взялся? Прилетел на метле? На колдовском коне?
– Даркан Ульдин отослал меня за тобой в степи. Когда ты уехал, в ауле сделалось немного тесновато. Я шел и шел, сквозь горы, сквозь леса, пока наконец не дошел.
– Но эти кони…
– Еще у меня есть твой меч, – Вигго опер о дерево длинный меч с поясом, обернутым вокруг ножен. – Теперь не назовешь меня ни тюфяком, ни Флоком, я спас его для тебя.
– Но… как, откуда? Такого не бывает.
– Немного удачи, мой любимый братец. Когда аббатство загорелось, они отворили ворота, и животные вырвались из конюшни. Достаточно было их просто схватить. Амана я узнал, а этот сивка сам ко мне пришел.
– Как-то не верится. Ты меня спас? Один?
– Может, я просто вырос. Как и ты, мой сладкий лендич. Полагал, что в пу´стыни все закончится? Или что покатится проторенной колеей? Якса, юноша, который потерял родных и годы воспитывался монахами, чтобы противостоять мрачному и ужасному предназначению, купно с ордами рыжих и недотраханных любителей лошадей. Увы, нет, дружище. Дело твоей жизни – не ярмарочный рассказ слепого лирника. Жизнь сплетает куда более утонченные истории, и я тоже хочу принять в них участие. А может, ты полагал, что Грот станет учить тебя искусству боя, как в какой-нибудь сказочке? Я не могу отказать ему в мужестве и силе, но, по сути, он дармоед, всегда пытается решить все за чужой счет. На этот раз – за твой. Он отдал тебя монахам как на блюдечке. А уж те порвали тебя крюками в клочья.
– А кто таков ты, Вигго?
– Как это – кто я?
– Я тебя не узнаю: говоришь как другой человек. Раньше ты был мелкой, засранной, трусливой…
– …дыркой, Флоком, извращенцем – можешь себя не сдерживать. Флоком, который трясся от одной мысли, что кто-то может лишить его девства. Так и было, я не отрицаю, но я вырос. Взял себя в кулак. Ты тоже изменился, ведь теперь можешь говорить.
– Глеб пытал меня, пока не вырвал из меня первое слово вместе с кровью.
– Может, он был умелее, чем хунгурский шаман. Голос у тебя хриплый, уставший. Певцом, похоже, ты не станешь. Остается разве что рубить железом головы.
– Что случилось с твоими волосами? Мне казалось, ты ими гордился.
– Вши. Обычная штука. Отрастут.
– И что ты теперь собираешься делать, Вигго?
– Собственно, я собирался спросить тебя о том же.
Якса молчал, укрывшись плащом. Становилось все холоднее.
– Уезжаем отсюда как можно скорее. Проклятые пустынники могут начать меня искать, чтобы закончить то, что не успели.
– Думаю, им слегка не до того; да и обосранные штаны пусть сперва отстирают.
– Как ты говоришь. Не узнаю тебя. Уезжаем как можно дальше. Разведем костер и согреемся.
– И всё?
– Да. Где седла?
– Я не взял. Может, вернешься, если так тебе неудобно?
– Нет. Подсади меня.
Он со стоном взгромоздился на спину Перуна. Взял кожаный ремень. У коней не было оголовья, поэтому пришлось ехать, направляя жеребца ногами. Якса надеялся, что конь не взбунтуется. Вигго же запрыгнул на спину Дикого Амана без посторонней помощи, чем снова немало удивил Яксу.
– И? – спросил скандинг через какое-то время.
– И – что?
– И – куда мы?
– Есть у меня одна идея, но, может, ты тоже удивишь меня какой мыслью, раз вытащил меня из этого ада?
– Если страна в руинах и непонятно, что делать, но у тебя есть меч, мы могли бы начать жить по-рыцарски.
– Это как?
– Найти какую-то старую усадьбу или башню, укрепиться там, собрать дружину сорвиголов и начать жить с того, что добудем мечом.
– Это жизнь разбойника, а не рыцаря.
– Такое чувство, что мы поменялись ролями. Теперь ты сделался мягок, а я тверд.
– Нет, но, возможно, я просто понял, что страдание облагораживает.
– Хватит рыдать и плакать. Любому бы надоело оставаться мальчиком для битья у кочевников после без малого тридцати лет жизни. Но я слушаю: что ты надумал?
– Грот сказал, чтоб я ехал в Брежаву, к Лестеку из Бзуры. Там мы найдем помощь и поддержку.
– И отчего бы Лестеку одарять тебя дружбой? Потому что Грот трахнул его жену?
– Потому что его отец некогда отдал за меня жизнь. Ты ничего не понимаешь, потому что такие тонкости, как честь и мораль, чужды диким скандингам. Это я обязан ему благодарностью и готов предложить услуги.
– Что ж, пустынники рвали тебя крючьями, а значит, лендийский властитель всяко окажется милее, да? Может, поломает только колесом. В лучшем случае посадит тебя в яму и пошлет за хунгурами.
– Откуда ты знаешь о крюках? Ты был там, в зале, когда…
– Я знаю куда больше, чем ты думаешь. Когда-нибудь расскажу. И объясню откуда.
– Колдовство.
– Ждите и будете одарены, сказал ваш Есса. Потому – жди, и все прояснится.

* * *

Из-под каменной, с парапетом и деревянной надстройкой надвратной башни их повели через двор прямиком в усадьбу. Стражники были обычные – покорные и несмелые перед сильными и рыцарством. Но отыгрывающиеся за свои ежедневные скорби на подданных и бедняках. Двое мужчин на конях без седел, в рваных плащах – не слишком пробудили их уважение. Единственным, что удержало от грубиянства и тумаков, был меч в руке у Яксы. Благодаря этому их не прогнали из-под врат, а провели в укрепленную усадьбу, что напоминала высокую суровую башню с меньшими башенками и деревянными машикули. Грязь тут была жирной, неприятной. Якса уже привык, что в Лендии она – неминуемая часть всякого городка, града или замка.
Их провели деревянными ступенями наверх, к дверям. Тут десятник стражи – мрачный тип с изуродованным лицом и сжатым ртом – протянул руку к Яксе.
– Дай мне меч, чужак! Я его приберегу, чтобы не мешал тебе.
Вигго наверняка спорил бы, но Якса отдал оружие стражнику. И тогда отворились окованные ворота, впуская их в светлицу. В дверях Якса чуть не отругал себя. Снова машинально переступил порог боком, вместо того чтобы идти обычным шагом. Сразу услышал шепотки, на него устремились недобрые взгляды. Что он, хунгур?!
В открытом очаге горел огонь, убегая вверх в широкий глиняный дымарь. В угольях стояли горшки, сушились подвешенные наверху кишки и шматки сала. Служанки пряли шерсть, вышивали чепцы и сорочки. Было душно и горячо.
– Присматривайте за ними! – наказал десятник, а сам зашагал отвесными ступенями в углу вверх – в комнаты. Не было его довольно долго, наконец он вернулся – со старым и толстым господинчиком с лысой головой, окруженной венчиком седых волос. Одет тот был в толстую стеганку, на поясе висел кинжал. Стражник кланялся униженно, сгибался как молодая береза, потом положил на стол меч и ткнул пальцем в прибывших.
– Вот эти приблуды. Хотели увидеться с господином Лестеком из Бзуры. Если бы не оружие и не кони, я бы отослал их прочь.
Седоволосый неприязненно поглядел на них. Уселся на лавке за столом, взял в руки меч Яксы, высунул клинок на две ладони и с лязгом спрятал тот снова.
– Но´сите меч, – сказал. – Вы слуги палатина?
– Я и в глаза его не видел, – проворчал Якса. – И тем паче не приносил ему никаких клятв. Прислал меня сюда инок, называемый Гротом, и приказал сказать слова, которые я хотел бы передать лично.
– Говори смело, – пожал плечами старик. – Тут у нас нет тайн.
– Вечное отдохновение королю.
– Хм, пф… И можешь сказать что-то умнее, прежде чем я выброшу вас за то, что даром занимаете мое время?
– Я – Якса из Дружицы, сын Милоша и Венеды! Ваш отец, как я слышал, бился за меня. Я приехал предложить вам меч, который у вас в руках, и ладонь, что им владеет.
Седоволосый вздрогнул. Всматривался водянистыми глазами в Яксу.
– Вот так дело, – пробормотал так тихо, что его почти никто не услышал.
Поднялся тяжело и снова начал карабкаться по лестнице, но взял с собой меч. Якса готов был поклясться, что позволил такому случиться в последний раз. Больше он никому не отдаст оружие. А если и сделает так, только вместе с рукой.
Мужчина вернулся, тяжело ступая по лестнице и ведя перед собой невысокого худого паренька с темными завитыми волосами, прихваченными золотым обручем. Наряженного в драгоценные одежды, вытканные и вышитые квадратами и ромбами, снизу подрезанные зубчиками. Молодому было лет десять-двенадцать. Смотрел испуганно, а старик тыкал кривым пальцем в сторону пришлецов.
– Поклонитесь господину Лестеку из Бзуры, приблуды! – загремел, не выпуская меча из рук. – Я же нижайше кланяюсь тебе, господин. Тот верзила говорит, что он из Дружицы. Если не лжет – а знает слово Грота, – то это Якса, главный виновник твоего сиротства и несчастья.
Паренек всматривался в оруженосца, глаза его были злыми и бегающими.
– Твой отец, Хинча из Бзуры, погиб из-за этого человека одиннадцать лет назад. Не пошел на Рябое поле по вызову короля, потому что мать твоя лежала на родильном ложе, с ребенком слишком слабым, чтобы означить его кровью Ессы в сборе. Но ты все равно его потерял: он дал лишить себя жизни, защищая Венеду и ее сына. Безо всякой пользы, зарубленный хунгурами. Ты даже его не знал, господин.
Вигго весело фыркнул.
– И вот стоит пред тобой оборванец, который именует себя причиной несчастий нашего рода. Из-за него Бзура надщерблена, в память о якобы позоре отца. Из-за него все наши несчастья. Нынче он имел нахальство сюда прийти. Что нам с ним сделать?
– Если из-за него погиб мой отец, то прикажи бить его батогами, пока не станет умолять…
– Тихо, тихо, господин Лестек, – прервал его Якса. – Ты говоришь не с подданным, не со слугой. Я – Якса из Дружицы, оруженосец, благороднорожденный. Бес идет за мной всю мою жизнь. Много было уже таких, кто хотел бить меня батогами. Я это пережил – а они отнюдь не всегда.
– Если… ты такой отважный, – сказал дрожащим голоском Лестек, – а к тому же оруженосец, то… прикажите сломать ему ноги и выбросить за ворота, чтобы так и помер. Вместе с рыцарским мечом, который он сюда принес.
– Твой отец умер, чтоб я жил. Убивая меня, ты делаешь его жертву бессмысленной, – выпалил Якса. – Вместе с моей смертью или муками ты в ничто превратишь его поступок. А потому сохрани его честь, если еще не дорос до своей.
– Молчи! – крикнул старик. – На колени и проси о милости, если хочешь выйти отсюда живым. Мы приносили палатину присягу не для того, чтобы принимать под своей крышей разбойников и преступников, из-за которых можем потерять волости.
– Я приехал не о милости просить! – загремел Якса. – И не позволю себя оскорблять.
И вдруг схватил лежащий на столе меч так быстро, что стражники подпрыгнули. Шелест клинка, вытянутого из ножен, заставил одну из служанок пискнуть, вторую – упустить кувшин с молоком, а третью – сбежать в угол. Только столетний дед, гревший кости у очага, нырнул под лавку и выглядывал оттуда, как лис из норы, наверняка понимая, что может начаться в светлице.
Но Якса развернул меч рукоятью в сторону Лестека.
– Я прибыл выплатить мой долг твоему отцу, властитель Бзуры. Мой меч ждет твоих приказов. Вокруг тебя – дураки, которые бездумно выполняют любую твою волю, но они не обеспечат тебе защиты. Прими же того, кому не страшны ни огонь, ни железо.
Он откинул полы плаща, развел рубаху на груди, показывая шрамы от ран и крюков.
– Я не боюсь твоих людей. А ты или приказывай мне, или… прости за старые раны.
Лестек затрясся. Похоже, не слишком понимал, что нужно сказать. Старик склонился к нему, что-то шептал, объяснял. Якса знал: что бы ни произошло, старик его не полюбит.
– Следите за ними, – приказал молодой стражникам. – А вы, пришельцы, садитесь. Мы посоветуемся и… посмотрим.
Старик потянул его в угол, какое-то время они там разговаривали, может, даже спорили, потому что молодой жестикулировал. Бил кулаком в открытую ладонь, потом – в стену. Наконец долго, очень долго смотрел на Яксу и Вигго.
– Я предупреждал, что будет, – сказал скандинг. – Ты не хотел слушать. Всегда так заканчивается.
Старик уже возвращался покачиваясь на толстых ногах. На этот раз был менее враждебен – скорее, несколько возбужден. И словно бы задумчив.
– Садитесь, – ткнул на лавку. – Только железо отложите. Пока что не станем за него браться. Пока что! – погрозил пальцем.
Они сели, распрямляя ноги.
– Я Иво, домарад замка в Брежаве и всего ключа. Вам тут не рады и никогда не станут принимать как гостей.
– Мне что, повеситься от жалости на воротах – или, может, перерезать себе глотку в присутствии твоего господина за то, что случилось десять лет назад?
– Пока вы нам нужны живыми. Вы, милсдарь Якса, сын Милоша, который опозорил род. Позор можно смыть только кровью врагов.
– Я так и думал.
– И если уж вы тут, и господин Лестек не приказал вас поколотить, что я сделал бы не раздумывая…
– К счастью, ты староват, чтобы поднимать на меня руку, – проворчал Якса. – И будь осторожнее, домарад, а то как бы чего не вышло.
– Вы можете помочь не только нам, но и нашим подданным. Как вы наверняка знаете, хунгуры жмут нас, как могут. Выжимают дань, обязанности, привилегии. Зимуют в селах; хорошо еще, что замки и грады свободны пока от этой повинности. Присылают баскаков, мытарей, которые обдирают селян и свободных до последней нитки.
– И что нам делать?
– Мытари остановились неподалеку, под селом Сыбин. Их всего несколько, у них даже стражи нет. Они такие наглые и уверенные в себе, потому что за голову каждого хунгура на службе у кагана тот отрубает сотню наших. Таков объявил закон, а палатин Драгомир его принял.
– Мы их убьем, а вы взамен захлопнете ворота перед нашими носами, да еще палатину дадите знать, – фыркнул Вигго. – Так я и думал.
– Якса, прикажи своему слуге умолкнуть. Его место – в подгородье, среди челяди.
Якса вскинул ладонь.
– Молчи, Вигго.
– Нам до баскаков дела нет. Но они забрали весь скот у селян из наших волостей. Если бы кто их… – Иво провел рукой по шее, – …и стало бы известно, что это не мы, то никто не будет знать, где искать убийц. Тем паче что мы хорошо вас спрячем.
– И где тут крючок?
– Нет его, господин из Дружицы.
– Полагаешь, мы вдвоем сумеем выбить целый… аул хунгуров?
– Сумеете. Там немного язычников. А баскаки толсты и неповоротливы. Умеют хорошо лупить батогами, но с мечом не управятся.
– Не знаю, – вздохнул Якса. – Вы снова ставите меня на край пропасти.
– Помогая нам, ты сделаешь первый шаг к прощению. Ты предложил меч и службу господину Лестеку. Это его идея. Пусть откуются ваши намерения в огне битвы.
– Я бывал в огнях, которых ты не выдержал бы, милсдарь Иво. Но пусть уж и гнев Ессы падет на вас, если это ловушка. Сделаем, как пожелаете. Кровь за кровь.
– Чудесно. А сейчас я покажу вам дорогу.
– Но у нас есть условие, – вмешался Вигго. – Мы не пойдем на них с голыми руками. Вы должны дать нам доспехи.
– Вы получите панцири, щиты, мечи. Что захотите. Но без знаков и гербов.
– Скандинг не примет свой меч ни от кого. Я сам его откую, а вы дайте мне прутья мягкой и твердой стали и прикажите замковому кузнецу помочь мне сделать, что нужно.
– Мы дадим железо. Делай, что пожелаешь.
– А мне, – проворчал уставшим голосом Якса, – понадобится медик. И хорошо протопленная баня. И обычная постель.

* * *

– Всего одна юрта, – сказал Вигго. – Большая, но одинокая. Их немного. Вижу примерно три повозки. Они не слишком обогатились в Сыбине и Брежаве. Видно, нечего там уже грабить.
– Странно, что нет ни коней, ни овец.
– Стада они держат в селе, под присмотром пастухов и местных селян. Если кто потеряет хотя бы одну голову, снимут с плеч его собственную. Они только-только просыпаются, видишь: развели огонь, дым поднимается. Поспешим, прежде чем все встанут.
– Ты некогда служил хунгурам. А нынче хочешь их поубивать. Странно.
– Сколько лет можно быть пастухом? Тебе разве не было плохо сидеть в степи и ждать, пока Бокко придет нассать на тебя? И не только нассать.
– Так что делаем?
Они стояли на первом свежем утреннем снежке, благодаря которому серо-коричневые окрестности превратились в девственный край белизны. Легкий, крутящийся в воздухе пух покрыл плоскую крышу юрты, обсыпал лиственницы и сосны, хаты и дороги в селах, пряча грязь и навоз. Мир был как новый – чистый, еще нетронутый.
– Оставим щиты, они будут мешать в тесноте. Сделаем всё быстро. Пойдем!
– Веди. – Якса потянулся к ножнам и вытащил меч. – Пусть все будет по воле богов и стрыгонов.
Они двинулись к юрте. Сперва шагом, потом трусцой, все быстрее и быстрее. Было странно и страшно так прорезать тишину первого зимнего утра – ударом меча, криком и болью.
Достигнув входа, закрытого толстой шерстяной кошмой, Вигго хлестнул клинком по щели, разрезая ременные шнуры. Откинул ткань и ворвался в темное отверстие, размахивая оружием.
Оруженосец заскочил внутрь следом – в душную, наполненную дымом темноту юрты. Тут царил полумрак, потому что в очаге танцевали огоньки, отражаясь от лавок и стоящих на них сундуков, ящиков, щитов и сабель. Якса специально поставил ногу на порог, чего никогда не сделал бы ни один хунгур, – словно желал порвать с традицией, лишиться воспоминаний. Как если бы говорил самому себе: я лендич, не хунгур.
Вигго рубанул первым – ударил встающую с постели, укутанную в шкуры фигуру, медленную, будто медведь, выползающий из берлоги. Якса пырнул в живот хунгура, который вскакивал на ноги с ковров справа.
И тогда разверзся ад криков, плача, воплей, скулежа о милости. Но никто не миловал. С правой – женской – и левой стороны юрты вскакивали ото сна и дремоты едва разбуженные, испуганные фигуры – все в длинных рубахах, в чепцах и колпаках; ничего не понимающие, пойманные врасплох, согбенные. Мечи рубили их без милосердия; резали, тыкали, хлестали по рукам, которыми те в отчаянии заслонялись; по головам, плечам и спинам. Пробивали укрытые под кафтанами груди и животы. Как два снежных призрака, Вигго и Якса пробивались, прорубались в центр шатра, оставляя слева и справа подрагивающие, в кровавых ранах тела. Добрались до помоста, где на подушках, рядом с лавкой с чарками для кумыса и воды, отдыхал господин и владыка юрты. Отец всего аула.
Он привставал: неловко, медленно, испуганный нападением. Якса увидел его сморщенное лицо, подбритую бородку, разделенную на косицы. И глаза: темные, спокойные, мудрые, застывшие в немом вопросе и испуге.
Вигго пал на хунгура как злая тень, поднимая меч и желая опустить тот вертикально, пришпилить старика, словно червя к земле. И тогда Якса почувствовал, как его охватывает холод. Внезапное воспоминание рвануло тело. Он отбил клинок скандинга, толкнул того плечом, отбрасывая от постели.
– Ульдин! – крикнул. – Стой, Вигго! Это свой, наши! Сурбатаар Ульдин!
И тогда раздался тонкий перепуганный голос хозяина юрты:
– Конин! Ты… Деере Тенгри, Высокое Небо… Как это?
Вигго не слушал. Развернулся на расставленных ногах, а потом ударил в Сурбатаара. На этот раз сверху, с небольшим замахом, чтобы не зацепить мечом низкий потолок юрты.
– Стой! Оставь его! – орал Якса. Отбил, заблокировал удар своим мечом. Пнул Вигго в бок, отбросил прочь словно бешеного пса. – Что ты делаешь? Они тебя приняли.
– Сойди с дороги – или сам здесь ляжешь.
– Вигго… – проговорил Якса. – Что ты делаешь? Мы своих убили… Убили всех.
– Это не Вигго! – крикнул Ульдин. – Каблис, бес, стрыгон!
И вдруг скандинг кинулся на Яксу, нанося тому удары справа и слева. Они скрестили клинки в юрте, полной вьюков, крови и стонов.
Вигго бил с силой, которая удивила Яксу. Раз, два, клинки звенели, и каждый удар отдавался в руке юноши. Он крутанулся, перешел в укол, хотел воткнуть кончик в тело Вигго сверху. Не сумел; может, запутался в кожухах, перевернутых лавках, баклагах и узлах. Или противник превосходил его силой и скоростью. Вдруг отбил меч в сторону, ударил в Яксу будто таран, ухватил левой рукой за пояс и сбил с ног, опрокинул на спину; сам упал сверху.
Свалились – Якса спиной – прямо в очаг, в огонь, что яростно танцевал на поленьях. Вигго приземлился на противника, прижал ему живот коленом и теперь поднимал меч для смертельного удара.
– Якса-а-а! – закричал не своим голосом. – Ты тоже мой! Брат! Любимый мой брат!
Юноша вскрикнул, чувствуя, как уголья жгут на спине кольчугу и стеганку. Вытянул руку и замер, потому что в дыму, в огне, поднимающемся со всех сторон, жгущем полотно, кожу, раскаляющем звенья кольчуги, увидел вдруг измененное лицо противника. Увидел его большую угловатую, будто детскую, голову и грудь, покрытую тлеющими углями; когти, которыми тот сжимал рукоять меча, словно огонь выказал его истинную природу. И свисающую с обруча на шее цепь.
Быстрее! Скорее!
Его мысли, воспоминания помчались назад, в жуткий зал пустыни, к кругу фигур, когда он вился в боли, прикованный к ложу страданий.
И голос Лотара: спокойный, мощный, властный:
«Могке! Я тебя хлещу огнем и железом, чтобы ты мне служил».
Вместо руки Якса ухватил за цепь, что свисала с шеи противника. И крикнул прямо в лицо бесу его имя:
– Могке! Служи мне во имя Праотца! Покорись! Могке! Могке!
Вдруг тяжесть беса уменьшилась, исчезла. Якса отбросил его локтем, развернулся, опрокинул, выбираясь из-под противника. Перекатился на бок, уйдя от пламени, но не выпустив цепь из руки.
– Не хочу! Не-е-ет! – зарычал бес.
Оруженосец вскочил, в прожженной горящей стеганке, в почерневшем панцире, дернул за обруч, закрутил его вокруг руки.
– Могке! Тебе придется! Служи!
Дернул его, ударил по затылку, придавил к разваленному очагу, углям и пламени. Бес хотел сбежать, но Якса умело окорачивал его, заходя всякий раз так, чтобы удерживать того в огне.
– Могке! Сгинь, пропади, Могке!
И вдруг бес взорвался плачем, рыданием умирающего маленького мальчика.
– Отец! Оте-е-ец! За что вы меня-а-а…
– Гори во веки вечные, проклятый! Трижды проклятый Могке!
Тот бился, дергался на привязи. Сила его росла с каждым мгновением; никогда бы Якса не удержал на привязи живого беса. Но каждый раз, когда называл его имя, сила слабела. Могке тогда опадал без сил, рушился в пламя, а оруженосец удерживал его там.
– Якса-а-а… Мой брат… В крови, в багрянце. Помилуй! – застонал он. – Из-за тебя я закончил на колу. Из-за тебя погиб. Так мало я пожил, дай мне еще немного, подари; у тебя есть только я!
– Чтобы ты меня убил сзади, подло?
– Ты знаешь мое имя! У тебя есть власть! Я стану тебе служить! День и ночь стану трудиться, пахать, бегать на посылках, как слуга, как смерд! О-о-о, больно, печет!
Огонь прожигал тело беса, заставлял светиться его члены, охватывал голову. Даже небольшой очаг в юрте наносил бесу раны и причинял страдания. В пламени Могке таял словно воск, его тело почти капало вниз, подпитывало огонь, а тот выстреливал высоко, над крышей юрты.
Якса стоял, прикидывал, охватывал все происходящее взглядом. И вдруг выцедил:
– Поклянись! Ценнейшим! Именем своим! Будешь мне служить, всегда и везде!
– До конца твоей жизни! Буду!
– Именем своим, повтори!
– Именем своим!
– Произнеси его, иначе сожгу тебя без остатка!
– Именем своим клянусь! Именем Могке!
И Якса дернул его за цепь. Выволок из пламени. И вдруг бес изменился. Не был уже трясущимся созданием, бесом – стал Вигго: обожженным, перемазанным сажей и пеплом.
Цепь невольника, что свешивалась с шеи беса, исчезла, расточилась; юноша ничего не сжимал в руках. Все исчезло.
Теперь Яксе почти не было дела до Могке. Он сам горел! Рукав его стеганки занялся огнем. Но не успел тот погасить: бес накинул ему на спину шкуру, задавил пламя.
– Буду служить тебе до конца жизни. Но после смерти – заберу душу! За мою смерть, за кол, на котором я закончил свою жизнь. В этом я тебе не клялся!
– Как пожелаешь. А теперь – молчи и стой здесь.
Якса подбежал к месту под стеной юрты. Туда, где трясся на подушках Сурбатаар Ульдин. Его хозяин, приемный отец. Его… добрый дух.
– Даркан Сурбатаар! – простонал он. – Нас обманули, я не знал… Извини.
– Помоги! – прохрипел хунгур. – Там, в углу! Отнеси меня туда! Не хожу; Булксу отбил мне внутренности и переломал тело!
Он пытался ползти, как раздавленный жук. По трупам, по перевернутым горшкам, лавкам, скамейкам, по углям и шкурам. Якса подхватил его, поднял, поволок.
Недалеко.
– Гунна! – застонал Сурбатаар. – Доченька моя. Что они с тобой сделали?
Сердце Яксы билось точно колокол. Он затрясся, выпустил Ульдина, который упал на труп своей жены, пополз к дочке, обнял ее окровавленную голову. Тем временем убийца осматривал тихий разрушенный шатер.
– Мы всех их убили. Всех, но Есса мне свидетель… я не хотел. Поверь мне, Ульдин.
– За что ты это нам сделал? Конин!
– Я не Конин. Звали меня Яксой… Впрочем, все едино.
– Ты убил ее… Мое солнце, мое второе «я». Мой весенний цветочек в серой степи. И я спрашиваю: за что? Настолько мы были дурны с тобой?
– Меня подло обманули! Лестек из Бзуры и его домарад. Приказали убить баскаков. А это были вы…
– Тогда убей и меня, – заплакал Ульдин. – О-о-о, Мать-Небо, прими меня, укажи мне путь по Древу Жизни. Пусть Мангус проведет меня и охранит от злого Каблиса. Убей меня. Во мне нет уже жизни, если она мертва. А так тебя вспоминала. Воистину, бес идет по твоему следу. Вот он, тот. Не доверяй ему! Он тебя предаст! А теперь – даруй мне милость!
– Я стану носить тебя на руках, Ульдин. За то, что я сделал…
– Гунны уже нет. Потому нет и смысла. Я не могу ходить, не буду больше тараканом, калекой. Посмешищем. Я, Даркан Сурбатаар, который в сорочке и с саблей пошел на лендийские отряды на Рябом поле.
– Я был Конином. Отныне я Якса Ульдин. Буду носить твою тамгу на щите как покаяние.
– Пусть она сбережет тебя от Вигго, от всякого зла. Я благословлю тебя, но прерви мои страдания.
– Сурбатаар, я…
– Ты перебил нас всех – и еще сопротивляешься? Будь ты проклят! Трижды…
– Могке! Ступай сюда!
– Не он! Я не стану служить злому духу после смерти!
– Наклони голову! Чтоб все это бесы взяли!
Сурбатаар Ульдин подтянулся на руках, оперся, склонил голову над землей. Дернул за рубаху, оттянул ее, обнажая шею. Ждал.
Якса поднял меч. Размахнулся. И одним ударом перерубил нить старческой жизни.

* * *

Вконце они сложили тела кругом вокруг очага, обрезали все веревки и шнуры, завалили юрту на убитых. Принесли сухих веток и щепок.
А потом Якса поджег жертвенный костер. Долго и в молчании смотрел, как огонь пожирает юрту, в которую он некогда входил за советом и добрым словом. Как пожирает семью, которая была у него на этом свете. Все, что он любил и что ему было нужно.
– Что ты наделал! – рявкнул с яростью. Схватил левой рукой Могке за голову, за отрастающие волосы, а правой принялся бить его, толочь, лупить кулаком до крови. Бес послушно сносил это, без единого стона.
Наконец Якса, вероятно из-за его покорности, прекратил.
– Что я сделал?! Что мы сделали… брат.
Вдруг в безумии он обнял беса, прижал к себе. Стояли так долго, хотя Вигго был холодным, далеким, равнодушным, словно труп.
– Никого у меня, кроме тебя, не осталось, – прошептал он. – Никого, Могке. Никого.
– Тогда сделай милость, прошу, – сказал бес. – Зови меня Вигго. Я стану им притворяться. Потому что мое имя… причиняет боль.
Якса кивнул.

* * *

– Ступайте отсюда прочь, приблуды! – кричал из окна на привратной башне Брежавы домарад Иво. – Вы убили хунгуров, за которыми прилезут следующие как зараза, а мы забрали их стада – потому с господином Лестеком вы квиты! Мы не хотим видеть вас тут, потому что вы приносите несчастье. Нигде не сумеете схорониться, никто не отворит перед вами двери, когда палатин спустит на вас своих гончих! Он должен это сделать, должен отомстить за хунгуров, иначе сам падет столь же низко, как вы.
Якса молчал, поскольку ждал такого. Вигго просто смеялся.
– Валите на шлях, приблуды! – орал домарад. – Лже-Якса, хунгурский ублюдок! Всегда будешь тут чужим! Никто не поверит тебе, никто не примет! Левко! – крикнул он стражнику. – Покажи ему, что будет, если он вернется.
Вызванный воин натянул лук, зашипела стрела, воткнулась за три стопы от копыт Перуна. Конь вскинул голову, но всадник не шевельнулся.
– Едем. – Якса обернулся к Вигго. – Мне кажется, нам тут не рады.
– Не станешь приносить клятву? Не захочешь мстить?
– Кому?
– Всему проклятому роду Бзуров. Их холопам, слугам, невольникам и селам.
– Не стану. Что, теперь назовешь меня Флоком? Бабой?
– Назову.
– Я ему прощу. Ему, Лестеку. Слишком много этой мести.
– Говоришь как баба.
– Я уже не хунгур. Он бы мстил. Или бил бы челом и притворялся, что кровь – вода. Пусть живет в мире Лестек, у которого я отобрал отца. Как и моего забрал каган. Едем.
– А куда?
– В лес, Вигго! Где же еще мы можем найти укрытие?
И они двинулись: оруженосец и бес. Ехали шагом, рядом, вдвоем, плечом к плечу. Перун, уставший, мотал головой, грыз мундштук. Дикий Аман фыркал.
– Откуда ты знаешь, – сказал вдруг скандинг, – что тебе открыто мое истинное имя? Бесы всегда брешут.
– Это неважно… Вигго. Если ты меня убьешь, исчезнет то, ради чего живешь в этом мире. Понесешь мою душу в бездну, но и сам провалишься туда купно со мною. Потому прошу тебя – убей меня.
Вигго рассмеялся, обнажив белые зубы.
– А ты умен, господин Якса. Убить тебя? Зачем? Еще не время. Всегда будет минутка, к тому же я вправду хотел бы немного пожить. Мало познал я жизнь как сын Булксу. Потому – что прикажешь, брат, друг и лендийский господин?
– К лесу! Там свобода!
И они пошли красивым, колышущимся будто сон галопом. Даже кони начали пофыркивать, довольные. Гнали они заснеженной мягкой дорогой, прямо в темно-зеленые пятна деревьев. Лес принял их, обнял, прикрыл. Заслонил от взглядов всех врагов мягкими колючими ветвями лиственниц и сосен, серых елок и гладких буков.
Увы, ненадолго.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Дополнение для внимательного читателя

Арба   – простая двухколесная повозка хунгуров для перевозки шерсти, шкур и людей, обычно запряжена волами, реже – конями.

Аул   – степное село, состоящее из нескольких юрт и шатров, в котором живут тридцать-сорок человек. Обычно это одна широко разветвленная семья, в неё входят не только мужские потомки вместе с женами и наложницами, но рабы и слуги вместе с женщинами и детьми. Аулом всегда управляет самый старый из членов рода, носящий титул «даркан». Когда хунгуры кочевали по Бескрайней Степи, аулы были куда меньшими, потому что, если они становились велики, требовалось удерживать огромные пастбища и территории, на которых пасли стада овец, коз, скотины. Тогда младшие сыновья отходили вместе с женами, юртами и животными, создавая собственные аулы. Но после покорения Дреговии и Лендии, когда хунгуры получили в свою власть более плодородные земли, эти структуры не требовали гигантских пастбищ, особенно учитывая то, что захватчики брали у покоренного народа – ведов – многочисленные дары, дани и подношения. В то время аулы сделались более многочисленны – поэтому, а еще потому, что, пребывая во враждебном окружении, хунгуры старались держаться вместе.

Бадев   – название одной из пород лошадей, доступных в Ведде, особенно в Младшей Лендии, скорее всего приведенных сюда из степей Югры. В зависимости от того, выращивают их за Кругом Гор или в степях вне его – например, за Нижними Вратами, называют их кухайланами или румельцами. Оба вида красивы, сухощавы и стройны, необычайно легки, особенно кухайланы, а потому подходят для легкой кавалерии, но не для тяжелых рыцарей. Румельцы – это бадевы, которых разводят на территории Лендии, где есть лучший доступ к корму, поэтому они больше кухайланов и притом остаются быстрыми и необычайно выносливыми.

Баскаки   – ненавистные ведам мытари и сборщики дани, которых каган и его чиновники высылают в покоренные села, грады и города. Поскольку они происходят из хунгурской черни, их поведение всегда грубо и жестоко. Уверенные в своих силах и в стоящей за ними орде, они презирают покоренные народы, заставляют тех давать дополнительные платы и подарки. Баскак может непрошеным войти в дом свободного человека, забрать, что ему понравилось, а при случае и побить хозяина. Поведение баскаков неоднократно становилось причиной бунтов и даже убийств – когда разъяренный народ либо хватался за оружие и убивал пришлецов, либо изгонял их. Но каждый раз подобное заканчивалось карательной экспедицией нескольких туменов хунгурской конницы и суровыми наказаниями для непокорных, а порой и разрушением непослушных поселений.

Бездна   – место, куда после смерти попадают люди, нарушающие законы Праотца, а также все про´клятые – упыри, стрыгоны, язычники и визгуны. Располагается оно на дне моря, естественно на Востоке. Там несет покаяние величайший предатель и враг Праотца – первый человек, называемый Чернобогом, который взбунтовался и был сброшен в Бездну, прикован к столбу, что придерживает небесный свод, и приговорен к вековечному искуплению. Из Бездны, однако, вырвалось его потомство – многочисленные бесы, духи и упыри, которые выходят на сушу, кружат в лесах и урочищах, преследуют людей. Но однажды они все возвратятся в Бездну и будут заперты там навечно.

Бескрайняя Степь, Степь-без-Конца   – огромное пространство широких полей, степи, а также гор, скал и рек, отделяющее Ведду от Дикого Востока, откуда всегда приходили угрозы. Страна, которую не в силах охватить человеческий разум; граничит с мифическими пространствами: Тайгой, Югрой, Угором и многими другими, забытыми или просто неизвестными либо неоткрытыми пока царствами, племенами и доменами. Закрытая от востока Китмандскими горами, высочайшими в мире, за которыми находится мифический город Тоора Кхем, построенный первыми людьми, изгнанными из сбора Праотца.

Бесы   – под этим именем понимаются старейшие и самые опасные демоны древнего леса, дети и сыны Волоста, а порой – более старший помет Чернобога. Язычники до сих пор почитают их как богов леса; в древние времена им приносили жертвы и проведывали в храмах и континах старых богов. Нынче Единоверцы загнали их во тьму, в самые темные уголки боров, где они ждут возвращения древней славы, время от времени беспокоя людей.

Богурт, бугурт   – главное развлечение рыцарства и обычного люда Лендии, что разыгрывается на лоне природы – под за´мками, градами, на лугах, полях и перекрестках дорог. В отличие от турниров, которые суть конские состязания с тупыми копьями, богурты – это сражения рыцарских отрядов или дружин с использованием тупого оружия. Богурты принимают различный вид – бой двух конных отрядов, пеший бой семь на семь и даже двадцать один на двадцать один: рыцарей, оруженосцев или простых воинов. Богурты обычно начинаются с боев свободных кметов, вооруженных палицами или насеками, и бои эти – только вступление к позднейшим боям благородных. Хотя тут не разрешены колющие удары, а пространство схватки ограждено, при богуртах часто бывают несчастные случаи, тяжелые раны, а сражающиеся порой не могут устоять на ногах. И это несмотря на священные правила богурта, что гласят: упавший противник считается побежденным и исключается из продолжения турнира.

Ведда   – земля обетованная, часть мира, которая оказалась покорена ведами и другими народами, выведенными Ессой из Тооры в конце века камня. В многочисленных войнах они победили Тауридику и домены столемов, очистили леса от чудовищ и бесов, заложив много королевств, самые сильные из которых – Лендия, Дреговия, Сварния и несколько поменьше.

Вечные Луга   – край среди первобытного леса. Праотец поставил там первый Сбор, где обучал двух первых людей законам, благодаря которым те стали отличаться от животных. Но когда женщина изменила мужчине с Чернобогом, оба они были изгнаны, а первый Сбор и окружающая его страна стали недоступны для людей. Согласно учению иноков, туда попадают только после смерти, находя утешение и отдохновение после жизненных невзгод. Но те, кто нарушает законы Праотца, записанные Ессой, попадают в Бездну.

Войский   – земский управитель, помощник комеса, которого еще называют кастеляном. Он собирает мыто и дань, борется с разбоем на дорогах и командует рыцарями, что выполняют в граде или замке повинность стражи.

Волост   – обманщик, насмешник, злой хромец, господин первобытного леса, бесов и врагов Единоверцев, сын Чернобога и первой женщины, чье имя было проклято. Владыка Навии, языческой страны мертвых, вечной и мрачной чащобы, которая проникает и в мир живых. Владыка непокоренной природы, безумия и свободы, древних пиров и обрядов, когда одичавшие люди соединялись в круги, живя в абсолютной свободе, независимо ни от кого и ни от чего. Волост предлагает вольную жизнь в глубине лесов, соединение с дикой природой, обманывает людей, сбивает их с истинного пути, а селян склоняет к тому, чтобы те бросали поля и дома и шли в его круги в лесу, где не будет ни господ, ни дани, ни иноков, ни королевских мытарей. Наибольший враг и неприятель Праотца и его детей. От Волоста и его бесов – спаси нас, Праотец!

Вресень   – ведийское название сентября.

Гербы лендичей   – согласно старейшему хроникеру Лендии, Годку из Говолина, древнейшие рыцарские роды Лендии берут свое начало от самого Ессы, который на ложе смерти выбрал двенадцать лучших воинов, а потом сперва означил их щиты своей кровью, делая их охранителями единой веры, а потом дал напиться своей крови. Потомки их заложили начало девяти наибольшим родам, которые сделались опорой королевства в поздние времена. Их родовые гербы, таким образом, расписаны кровью самим пророком и используются доныне. В память об этом все они расположены на Багровом поле – как символ пролития божественной крови. Гербы же эти таковы: Старж, Болест, Бзура, Дружица, Стрыгомия, Радаган, Торчиц, Власт. В позднейшие времена потомки родов так размножились, что создавали ветви и целые семьи, которые не находились в близком родстве ни в чем, кроме гербов. Но всех их объединяет убежденность, что их предки пили кровь пророка. Родов этих было двенадцать, тем временем святые книги перечисляют имена девяти. Потому неизвестно, какие из остальных гербов тоже начертаны Ессой. Были ли первыми также Бонеры, Скарбки – а может, Ливы и прочие рыцарские дома? Поскольку упомянутые гербы считаются принадлежащими старейшим рыцарским родам, это дело остается предметом споров на турнирах и богуртах, особенно если учитывать, что в последующие годы короли и князья Лендии умножили гербы, давая собственные своим сторонникам и воинам. Именно отсюда взялись новые рыцарские дома и гербы, такие как упомянутая Лива, Бозута, Неджвяда, Шляс, Буйно и прочие, у которых гербовый знак расположен на поле лазоревом, золотом либо черном. Рыцари из упомянутых домов считаются младшими родами, что, однако, ставится под сомнение старым преданием, что двенадцать первых родов обладают Багровым полем не потому, что их выбрал Есса, но в память о вечном позоре – поскольку предки их пролили кровь пророка вместе с Беддой, его собственным братом, язычником. В то время как предки остальных (лазоревых) не подняли руку на ратая за единую веру.

Головы хунгуров   – обычай отрубания голов у побежденных противников известен среди степных народов со времен века камня. Связан он с верой в то, что каждый побежденный воин после смерти станет невольником своего победителя и поможет тому пройти Древом Жизни – с земли в иной мир, просто в объятия Матери-Неба. Поэтому хунгуры любят резать головы у побежденных, часто предпочитают иметь их рядом с собой засушенными, как трофей. Подсаженные на Древо Жизни останки могут служить своим хозяевам даже после смерти.

Горгон   – таинственное место где-то в Бескрайней Степи, а стало быть, за границами Ведды, куда хунгуры ведут целые караваны невольников. До сей поры никто не видел Горгона собственными глазами, а потому среди лендичей и дреговичей кружат самые разные легенды и предания касаемо этого места. Интересно, что расположение его неизвестно не только высокопоставленным хунгурам, но и погонщикам рабов, которые доставляют несчастных до оговоренного места в степи, откуда тех забирают шаманы. Сами погонщики возвращаются на запад, так и не узнав тайны. Одни полагают, что каган строит там огромную столицу, окупленную кровью рабов. Другие – что это логово огромного Чудовища, которое вышло из морской бездны на востоке, а хунгуры удерживают его в покое, жертвуя тысячи пленников.

Грозовые змии   – веды верят, что любые катаклизмы – такие, как грозы, бури, извержения вулканов или землетрясения, – вызывают огромные змии, бо´льшие, чем их побратимы, с которыми расправился Доман и его помощники в век огня. Змии эти обычно (что хорошо) не интересуются людьми и Веддой. Многие видели, как их тела клубятся меж тучами, а молнии, дождь, град и перуны – эффект соприкосновения этих титанических существ в высоком небе. Якобы извержения вулканов тоже вызываются змиями, чьи переплетенные тела создают горы, а пароксизмы чудовищ приводят к землетрясениям, наводнениям и прочим катастрофам. Змии эти настолько велики, что человек видит лишь малую часть их тел, которые создают горы, реки, пустыни либо леса, растущие на их спинах, поскольку размер их невозможно охватить как взглядом, так и чувствами.

Гром   – старший из младших богов ведов, хорошо известный также в Дреговии, где клянутся его именем и от его имени совершают сделки, доныне клянясь Громом на мече. Идол его обычно возрождается из корня дуба, а после долгих лет, когда уже вырастает, напоминает усатого старика с посохом или копьем. Язычники поныне верят, что он не раз останавливал змиев и столемов, не давая им уничтожить Ведды. Имя его никогда не произносилось всуе, чтобы он не выслал своего беса – Перуна. Храмы Грома ставили на взгорьях, окруженных рвами и огнищами для жертв, в центре же сажали корень дуба, из которого вырастал идол божества.

Деэль   – богатый плащ, подбитый мехом, который носят самые достойные из хунгуров и их прислужников. Левая пола в нем заходит на правую, а застегивается он сбоку.

Дневная Стража   – стражники кагана, которые выбираются из самых мужественных и богатых хунгуров. Награду свою они получают в золоте, а не только в привилегиях, охраняют от мира до заката, когда роль их переходит к Ночной Страже.

Домарад   – старший слуга и надзиратель двора, палация или рыцарского града, занимающийся присмотром за слугами, заботится о защите и распределении заданий для рабов и подданных. Также он главный среди челяди, не связанной со слугами в доме хозяина.

Дранка   – отщепленные от дубовых, буковых и лиственничных колод доски, которыми кроют крыши домов и замков Лендии и Сварнии. Тяжелые и длинные, они представляют собой прекрасную защиту от дождя. Еще одно значение слово обретает в городских судах, в формулировке: «Дал в лоб дранкой так, что аж шкура отстала».

Дуб Расхождения   – огромный дуб, у которого прибывшие с Востока веды разделились на племена, разойдясь во все стороны и создав собственные страны – Лендию, Дреговию, Подгорицу, Вагрию и другие. Согласно легенде, тогда изготовили Дубовую Корону ведов, которую якобы позже добыл король Лендии (хотя есть серьезные сомнения, что это был оригинал). Ради памяти о соединяющем их мире в Дуб были воткнуты мечи и копья. С тех времен Дуб никогда не могли отыскать, стоит он где-то в дикой пуще; на стволе его темнеют клинки древних владык. Тот, кто отыщет его и вынет те клинки, якобы соединит все ведийские племена. Но стоит предостеречь, что – особенно в Младшей Лендии – находится немало гуляк и обманщиков, которые якобы знают, где растет это дерево, и продают дуракам за скойцы и дукаты сведения о тропах, что ведут в пустые дебри.

Дубовая Корона ведов   – как уже говорилось, это корона, которую во времена торжеств носит король лендичей, а добыл ее, как говорят, Моймир Старый, который первым соединил Старшую и Младшую Лендию. Это старый обруч из золота, украшенный дубовыми листьями, изумрудами и золотыми лилиями, закрытый сверху. Однако находятся те (особенно среди дреговичей), кто утверждает, что корона была помещена и навеки скрыта внутри Дуба Расхождения. А головной убор, который использовал Моймир, был другим, лишь подделкой, поскольку истинная сделана из сердцевины твердейшего дуба, а не из золота.

Дуна   – самая большая река, протекающая через Старшую Лендию и ее столицу – Старую Гнездицу. Свое начало она берет в Круге Гор и впадает в море неподалеку от Винеты. Широка и судоходна, именно по ней сплавляют на север разнообразное добро королевства – зерно, дерево, соль, а в языческие времена – рабов.

Единоверцы   – так в Ведде зовут верующих в Праотца и его помощника, короля-духа Ессу, который века и тысячелетия назад, едва люди научились обрабатывать камень, бронзу и железо, вывел своих верных учеников из древнего города Тооры на Востоке и, проведя через Бескрайнюю Степь, пустыни и пустоши, привел в Ведду, где те основали собственные королевства, расправляясь с бесами, столемами и тауридами. Зовут их Единоверцами, поскольку они, в противоположность язычникам, каковых осталось в Ведде немного, имеют всего одного бога – Праотца, который вознес мир из морских глубин.

Есса   – король-дух, наибольший вспомоществователь Праотца, живший эоны и века назад в древнем городе Тоора Кхем на Востоке. Ибо в те времена люди научились плавить и ковать металлы и, выстроив наибольший в мире город, возгордились и забыли о законах, которые Праотец вырезал на стенах первого сбора. Есса, сам будучи ловцом и торговцем невольниками, прозрел, когда схватил женщину, на коже которой был записан один из законов. Позже он взбунтовался против обитателей Тооры, что почитали бесов и демонов, и со своими последователями отправился на запад, Дорогой Неба добравшись до Ведды. Но когда он принялся проповедовать многочисленным народам, жившим тут, предоставленные самим себе веды начали возвращаться к старым практикам; тогда Есса впал во гнев и встал на бой против собственного брата – Бедды. Он победил Бедду, но даровал ему жизнь. Увы, Бедда, не оценив милости, копьем нанес Ессе удар в спину, от которого и пал король-дух. Умирая, он простил брату предательство, а среди ведов и прочих народов выбрал лучших воинов и отметил их щиты своей кровью, дав тем самым начало рыцарским родам лендичей, сварнов и других народов. Его тело, возможно, покоится в Короне Гор вместе с прочими воинами, королями и владыками, которые спят вечным сном, глядя на Ведду. Они проснутся, если когда-нибудь Волост, загнанный с бесами и упырями в угол, встанет на последний бой против мира.

Жолтень   – ведийское название октября.

Жребий   – единичное хозяйство селян, обычно вмещающее столько земли, сколько за один день можно вспахать парой волов. Жребии наследуют только свободные селяне; смерды и невольники работают на земле, которая принадлежит хозяину.

Жупан   – королевский чиновник, занимающийся поддержанием порядка, обычно находится в замке или в граде. Каждый кастелян имеет нескольких жупанов.

Законы Праотца   – известные также как законы либо откровение Ессы, поскольку тот первым в своих «Откровениях» записал их. Именно Есса, когда взбунтовался против обитателей Тооры, увидал во сне первый Сбор Праотца и принципы жизни, которые были вырезаны на его стенах. Он записал их, проснувшись, и раздал своим верным, чтобы те могли, благодаря тем правилам, жить как люди, отличаясь от животных. Нынче законы Ессы записываются на стенах каждого сбора, на деревянных либо каменных таблицах.

Звезда Осевая   – поддерживает свод неба. Это самая крупная и яркая из звезд, которая является также столбом, колонной, чье основание погружено в морские бездны. Там к ней прикован Чернобог, который за свои преступления обречен целую вечность вертеть столб неба, вращая небесную сферу – то есть чередуя цикл дней и ночей.

Змии   – согласно верованиям Единоверцев, огромные древние создания, порой – летающие, которых люди победили на рассвете эпохи камня. Согласно жрецам языческих богов, именно они создали мир для себя, используя собственные выделения, дерьмо и мертвые тела соплеменников. Змиев уже нет, но легенды гласят, что некоторые змеи и полозы превращаются в них, если слишком долго живут вне контакта с людьми, поскольку не забыли, что некогда мир принадлежал им. Когда обычных змей становится слишком много, они свиваются в клубок и выращивают в нем огромного полоза, питая его своим молоком. Когда же полоз проживет десять лет, он превращается в Трусию – опасную змею, которую в языческие времена считали в рощах божком и которая пожирала людей. У Трусии есть крылышки и два опасных когтя, а после ста лет она превращается в малого змия. Через следующую тысячу лет тот превращается в Короля Змиев – у него вырастают когти и ядовитый хвост, а порой и дополнительные головы. Однако бояться не следует: это немалый промежуток времени, ни один змий еще не сумел вырасти до такого состояния. Кости этих огромных созданий порой можно найти в лесах и урочищах Ведды.

Инок   – жрец Праотца, бога самой большой и сильной веры в Ведде. Обычно он – главный в сборе. Зовется также «садовником божьим», поскольку заботится о саде, окружающем храм, который символизирует мир. Поэтому инок, как хороший садовник, обстригает деревья и следит, чтобы среди верных не возродились дикие ветви и отравленные плоды Волоста.

Кабланы   – жестокая и пробуждающая страх кавалерия хунгуров, что главным образом состоит из шаманов, вызванных оказывать услуги кагану. Кабланы отрезают врагам головы, а после подсаживают те на Древо Жизни, благодаря чему сохраняют в них остатки жизни, связывая естество мертвого. Головы эти потом могут использоваться для передачи приказов, потому что запоминают человеческие слова; их используют для чар и колдовства, а порой из них можно извлечь тайны жизни владельца. Но часто их заставляют криками и воплями пробуждать страх во врагах орды, а потом бросают в противников, чтобы сломить их волю к сопротивлению.

Карс   – древний бог ведов, старше, чем Гром и младшие божества, вырезанный из камня покровитель изменений, дождей и осадков. А также людей, превращающихся в зверей, особенно в волков.

Кастелян   – также градодержец, хозяин города или комес. Высокий земский чиновник, управитель лендийского града или города, собирающий подати и дани, заведующий стенами и защитой, а во время войны командующий хоругвями подвластного ему рыцарства. Но сильных владык, которые обладают собственными частными градами, замками или местечками, тоже называют градодержцами или кастелянами.

Кержанка   – деревянный инструмент с колотушкой, который служит для взбивания сливок в масло. Столетиями предмет для шуточек и неприличных сравнений.

Китмандские горы   – полумифические горы, якобы запирающие Бескрайнюю Степь с востока. На самом деле каждый обитатель Ведды говорит так, показывая на любые горные пики, только бы те лежали к востоку от Нижних Врат. За горами этими находилась древняя Тоора, откуда ведов – как рабов – вывел под конец века камня Есса. Якобы за ними находится Стена, а дальше – Царство Золотых Песков. В Тоору через пустыню ведет Путь Неба, который теряется в степях за Нижними Вратами и неизвестно, куда ведет.

Княжич   – золотая луна, восходящая над Веддой и наверняка над всем миром. Порой – в образе кольца, временами – полного щита, иной же раз – выглядящая как полумесяц или рогалик. Но хуже всего, когда вместо Княжича восходит Халь.

Кодоли   – тупая стрела хунгуров, которая служит для охоты на птиц или для того, чтобы валить врагов с ног, не нанося им вреда.

Контина   – деревянное языческое святилище, капище, где отдавали почести богам из дерева и камня. Обычно их строили в рощах, у подножия священных древ, на пересечении рек. Тут ставили идолов, которые со временем вырастали и отрывались от корней, становясь вещими – или бесами, как зовут их Единоверцы.

Корона Гор   – самая высокая часть Круга Гор, опоясывающего Старшую и Младшую Лендию. Она словно корона на голове у короля, а у стоп ее лежит королевство и открывается вид на Бескрайнюю Степь и многочисленные страны. Во время исторических бурь она всегда была последней опорой владык, прибежищем изгнанников и язычников. В самой высокой ее части находится пустынь Жертва, а над той, в горных гротах, спят вечным сном – с конями, оружием и доспехами – короли-духи Лендии и вернейшие, лучшие их рыцари, избранные самим Ессой, которые должны проснуться и двинуться в бой, когда настанет время последней схватки с Волостом за власть над миром.

Круг Гор   – цепь, изгибающаяся продолговатой подковой и обнимающая с севера, востока и юга границы королевства Лендии. Эти горы высоки, и, хотя обычный путник без труда найдет удобную дорогу через перевалы или проходы, для целой армии цепь эта представляет серьезное препятствие. На юге, в Монтании, находятся Нижние Врата, на северо-западе – Врата Санны: впадина, через которую можно добраться до Подгорицы.

Лес Винланда, Великий Лес   – лежит у западных границ Лендии, где нет гор или возвышенностей, кроме отдельных скал. Лес опасен: это место обитания многочисленных язычников, не признающих власти лендичей. Поскольку он служит границей между Лендией и Сварнией, сквозь него ведет несколько просек – дорог, вырубленных в лесной чащобе; ими ездят купцы, рыцари и целые караваны с товарами. Дороги снабжены бронами – укрепленными деревянными башнями либо фортами, где можно укрыться и отгородиться от язычников из леса.
С запада владыки сварнов вырубают лес, уничтожают его огнем и железом, превращая язычников в рабов и вырывая у пущи новые территории, где ставятся села и замки. Впереди у них огромные просторы девственной пущи, но, если когда-нибудь сварны приблизятся к границам Лендии, оба государства ждет долгая и кровавая война.

Манкурт   – лишенный воли раб хунгуров, обычно пленник или преступник, которого подвергают жестокой церемонии. Его привязывают к нескольким колышкам или заковывают в колодки, широкие ровно настолько, чтобы он не мог прикоснуться к голове или тереть ею о землю, бреют ему голову и надевают на нее шапку из свежей мокрой шерсти. Потом выгоняют его в пустоши или выставляют на несколько дней на солнце. Стягивающаяся шапочка повреждает голову и приводит к тому, что манкурт теряет волю и память, не знает, как его зовут, откуда он происходит, делаясь безвольным животным, выполняющим любое поручение хозяина. Как говорят хунгуры, это не они, а сама Матерь-Небо отбирает у манкурта память.

Мать-Небо   – одно из нескольких божеств хунгуров, в которое, впрочем, верят и прочие степные народы. Они почитают двух Матерей – Землю и Небо, между которыми простирается Древо. Жизнь, собственно, состоит в переходе по этому древу – от Матери-Земли, которая породила человека, к Матери-Небу, которая принимает его после смерти. Одновременно это пережиток куда более древних – и мерзких – языческих времен, когда наследование происходило не по мужским, а по женским линиям; тогда каждый член племени имел мать, которая его рожала, другую – которая его выкармливала, и прочих, что помогали его опекать и учить. Отца же, увы, следовало искать в степи, меж кустами.

Младшая Лендия   – край на юго-востоке Лендии, между Старшей Лендией и Монтанией, все еще дикий, полный язычников и странных культов, со скрытыми в лесах священными рощами и континами, посвященными богам, которые ходили по Ведде, когда мир был молодым.

Мокошь   – древняя богиня язычников, вырезанная из камня. Опекунша женщин и домашнего очага, работы, овец и женских занятий, таких, как прядение, воспитание детей и ворожба.

Молчаливая Стража   – введена каганом Тоорулом после того, как Милош Дружич убил его отца во время битвы на Рябом поле. Личная охрана владыки хунгуров, представляющая собой последний рубеж, оберегающий его от мира. Лишь немногие могут перейти эту линию. Стражников зовут молчаливыми, поскольку те, будучи свидетелями многих тайн кагана, обязаны их хранить. Поэтому в Молчаливую Стражу выбирают немых или просто вырывают пошедшим в нее языки. После смерти их головы сжигают, чтобы они не попали в руки шаманам, не были посажены на Древо Жизни и не выдали каким-то способом секреты кагана.

Монтания   – страна у Южного Круга Гор, управляемая господарем, покоренная и обложенная данью королями Лендии. Монтанцы имеют недобрую славу в Веддии, часто предают, меняют хозяев как сорочки, но на их территории находятся небывало важные Нижние Врата, сквозь которые ведет безопасный путь из степи в королевства Лендии, проходящий через высокие и опасные горы.

Мора   – древняя злая богиня мрака и зимы, темноты, что опускается на Ведду в конце каждого года. Разъяренная, она может привести к тому, что урожай сгниет под снегом, а скотина падет, не в силах отыскать прошлогоднюю траву. Пока длится зима, ей приносят дары, но, когда приходит весна, язычники устраивают Хлестание Моры – обряд, в котором бьют и презирают ее изготовленные осенью памятники, обливают те водой и пивом. А потом статую выволакивают из людского поселения и выбрасывают в реку, чтобы никогда не вернулся призрак мороза, снега и голода.

Нава, Навия   – языческая страна, куда попадают после смерти духи мертвых, чтобы до конца вечности утешаться там покоем.

Насек   – примитивное селянское оружие: дубина или тяжелая палица, служащая для того, чтобы решать споры, которые невозможно рассудить словами или судом жупана либо градодержца. Ее местный вариант в Младшей Лендии зовется «палицей». Насеки, либо насеканцы, обычно изготавливают следующим образом: находят молодую ровную березку и втыкают в нее острые камни либо осколки кремня. Когда через пару лет дерево затягивает раны и камни врастают в него, получается опасное оружие, что обычно используется для убеждения ближних в весомости собственных аргументов. Во времена короля Лазаря невольникам и подданным было запрещено ходить с насеками на торги и ярмарки.

Невидимые мечи   – оружие, изготовленное из таинственной руды, металла, что падает со звезд и становится видимым только в огне. Оно смертельно для бесов, упырей, вещунов и всяческих духов, поскольку ранит их, пленит и может служить для их захвата и подчинения. Необычно острые, они куются, кроме прочего, покаянниками из Могилы и нескольких других пустыней. Мечом с невидимым клинком Милош Дружич убил на Рябом поле кагана хунгуров Горана Уст Дуума.

Нижние Врата   – лежат в южной части Круга Гор, закрывающего Лендию и Монтанию. Тут, в узкой долине, находятся уступы Санны, которая, когда течет по направлению к Бескрайней Степи, протекает сквозь плотины и каменные врата, сделанные из крепчайшего базальта. В любой момент Врата могут быть заперты, отрезая воде выход из Лендии в степь. Господари Монтании поставили тут мощный замок и держат гарнизон, охраняя границы от орд, приходящих с юга. И собирают соответствующую плату за проход. Со времен, когда Монтания сделалась леном Лендии, вахту тут несут королевские гвардейцы.
Врата – не творение людей, их соорудили столемы, которых века назад победили и изгнали в горы первые веды, прибывшие с востока вместе с Ессой.

Ночная Стража   – отряды, подобранные из лучших, вернейших и значительнейших хунгуров, которые охраняют юрту кагана ночью и только тогда исполняют службу.

Око́л   – просто центральный град, окруженный валами; меньший, чем замок. Некогда это было место укрытия для племенного сообщества, для нескольких – до десятка – сел, а нынче обычное владение короля или сильного лендийского господина.

Палатин   – высокий чиновник, отвечающий за представление короля в одной из провинций Лендии. Королевский палатин занимается охраной владыки и командует гвардией, палатины Старшей и Младшей Лендии руководят войсками, выставляемыми упомянутыми землями королевства. Палатинами Монтании, Подгорицы и Дреговии становятся принесшие клятву владыкам Старой Гнездицы князья и господари этих стран.

Палаций   – каменный дом, который ставят в селах, принадлежащих рыцарям, усадьба господина или богатого человека. Обычно он соединен со сбором и садом и окружен частоколами, валами и палисадом.

Подгорица   – страна, подчиненная Лендии, находящаяся за Западным Кругом Гор, защищающая границу королевства с запада и управляемая наследственными господарями, которые являются ленниками Старой Гнездицы. Она возникла из рыцарей-изгнанников, сбежавших рабов и слуг, из бунтующих иноков и изгнанников, которые, сбежав за горы, занимали пустые поля и скалы, ставя крепости и создавая собственные княжества и околы. Объединенная Душаном, который дал начало первому роду господарей, они в конце концов сделались ленниками Лендии.

Праотец   – тот, кто был в начале, создатель мира и всякого сущего, и любой вещи, какая только есть в мире, в том числе Ведды. Он воздвиг сушу из морской бездны, создавая землю. Украсил ее прекрасными горами, лесами, реками и долинами, чтобы мир был как кристалл – отражением чистой души Праотца.
Но тогда он увидел, что земля – и Ведда – пуста. И принялся он создавать существ – красивых и гармоничных. Начал с простых, малых и примитивных – с насекомых, потом создал птиц, животных, скотину, а в конце призвал к жизни тех, кто умнее прочих, – собак и лошадей. И наконец приобрел достаточно сил и умений, чтобы создать первого человека.
Праотец влил в него всю свою силу – поскольку хотел получить брата, равного себе. Но не сумел предвидеть человеческой природы и того, что, будучи свободен, тот станет думать иначе, чем хотел его создатель. Первый человек взбунтовался и, взяв имя Чернобога, захотел уничтожить Праотца, чтобы самому владеть миром, к тому же пожелал творить собственных созданий, злых и несовершенных, как и он сам: змей, хищников, змиев, а потом – упырей и бесов.
Праотец победил его и в наказание приковал к столпу, что поддерживает мир. Но все еще оставался в одиночестве. Потому снова попытался создать великое дело – но на этот раз он сотворил двух людей, мужчину и женщину, и дал каждому из них часть своей силы, чтобы вместе они создавали славу и величие.
Но людям было непросто в мире, который после борьбы с Чернобогом сделался жестоким местом – зарос диким лесом, где жили бесы и упыри. Поэтому Праотец вырубил для людей поля и построил там первый Сбор, который должен был стать их убежищем. На стенах же он разместил таблицы с законами, чтобы жили они иначе, нежели звери и дурные плоды Чернобога.
Но люди были любопытны. Однажды женщина из интереса сошла в подземную Бездну и повстречала там прикованного к столпу мира Чернобога. И как оно обычно случается с женской плотью, дала ему себя соблазнить и околдовать. Чернобог родил с ней сына – Волоста, который, едва родившись, сбежал в лес, к бесам и упырям отца.
Праотец, узнав об этом, разгневался. Выгнал женщину, трижды прокляв ее имя, но не сумел предвидеть, что мужчина не пожелает оставаться в одиночестве и уйдет за соблазнительницей.
Так люди навсегда покинули Сбор и принялись жить в лесах, сражаться с чудовищами и плодить себе наследников. Когда наступили века камня, они забыли о Праотце, отдавая почести божкам и богиням. Сражались со змиями, которых создал Чернобог и которые расплодились, взяв под свою власть землю. Но творец не оставил свое творение, некоторых из людей одаривал исключительной силой, чтобы те могли предводительствовать остальными. Первым из них был Доман, победитель Короля Змиев. А следующим, через многие годы, стал Есса, который вывел ведов и другие народы из древнего города Тооры, где они жили по жестоким законам.
Пустынь   – место, где худшие из преступников и злодеев могут искупить свои грехи тяжелой работой, послушанием и болью, если их пощадят королевские жупаны и они будут приняты гвардианами, что стоят во главе этих сообществ. Обитатели пустыней, называемые пустынниками, приносят клятвы чистоты, живут вне мира, редко выходя за стены. К тому же до конца своей короткой жизни они искупают предыдущие грехи, калечат цепями, бичуя – себя или товарищей. Жизнь в пустыни нелегка – это растянутое во времени наказание, чтобы виноватый смог снять с себя вину за преступления молитвами к Праотцу и просьбами о милосердии Ессы. У пустыней есть собственные организации и предводители, о которых они, однако, не говорят миру. С точки зрения обычного человека, все пустынники одинаковы, и только будучи одним из них, можно распознать истинную их иерархию. Пу´стыни дают королевству Лендии разнообразные ремесленные изделия, ставят сборы, замки, грады, корчуют леса и куют доброе железо.

Путь Неба   – тракт, ведущий бездорожьями и огромными пространствами Бескрайней Степи, проложенный Ессой, который провел им с востока избранный народ, а после покорил с ним всю Ведду. Он означен камнями, на которых вырезаны едва видимые нынче знаки и предостережения; за минувшие века он сильно разрушен, камни уничтожены; они заросли травой или были поглощены землей и песками. Хотя есть немало смельчаков, которые пытались идти на восток в поисках скрытых указаний, все они либо терялись, либо возвращались ни с чем, поскольку путь в таинственную Тоору Кхем, источник невообразимого богатства, как кажется, неминуемо утрачен и прерван.

Рыцарское копье   – базовая часть земской либо родовой хоругви Лендии. Обычно состоит из рыцаря, одетого в кольчугу, доспех из пластин либо чешуи, оруженосца и двух-трех (или большего числа) пахолков-прислужников; последние порой вооружены луками или самострелами. Копье обычно ведет с собой несколько телег, имеет в помощь нескольких джур – так называют челядь, помогающую присматривать за лошадьми, расставлять шатер и готовить еду.

Самобойка   – ловушка на медведей, что желают добраться до меда в лесных бортях; это просто колода, подвешенная на дереве около борти. Зверь, забираясь, отталкивает ее лапой, однако самобойка возвращается и бьет медведя, который, разъярившись, обычно слезает с дерева и теряет охоту подбираться к меду.

Санна   – одна из двух рек, что текут Лендией. Дуна течет на запад – к Винете, в то время как Санна – на восток и юг, изгибаясь и крутясь между взгорьями Восточного Круга Гор, подходя под самые Нижние Врата и идя через Дреговию, после чего впадает в Закрытое море.

Сбор   – первый из них построил людям Праотец далеко на востоке, на поляне, которую он вырубил среди первобытного леса. Место молитв и его прославления, а в старые времена – убежище от бесов и зверей в мрачном, пугающем лесу. На стенах сборов находятся таблицы законов, которым Праотец обучал первых людей, чтобы те отличались от зверей, а также Знак Святого Копья – оружия, которым был убит Есса, величайший из королей-духов. Каждый сбор окружен садом, за которым присматривает инок, воплощающий правила Праотца, поскольку мир – это сад, а люди, звери и растения, предоставленные самим себе, дичают под влиянием Волоста. Поэтому его следует обрезать, как плодовые деревья, ведя на нужный путь.

Сварния   – страна, лежащая за Лесом Винланда, поделенная на несколько королевств, яростно сражающихся друг с другом. Из Сварнии происходит немало оружия и доспехов, которые используются в Лендии, в том числе шлемы, шишаки, узкие мечи и сварнийские кони – тяжелые, мощные, без труда возящие на себе одоспешенного воина.

Сварнийский конь   – разводимая сварнами с давних времен порода, бо´льшая, чем бадев и румелец, куда более медленный, спокойный, с круглым мощным задом, большой головой и толстыми ногами. Медленный и горделивый, при этом вынослив – без труда несет на себе тяжеловооруженного рыцаря, но не может сравниться с быстрыми, хотя и несколько меньшими шренявитами.

Свободные, называемые лендийскими рыцарями холопами,   – самая большая часть народов Лендии; многие из них еще язычники, признающие законы Праотца номинально, а на самом деле ходящие в леса, чтобы приносить жертвы старым богам из камня и чуть более молодым их сынам, воплощенным в деревянных идолах. Селяне платят дань королевским посланцам – такую, как рольной, воловое, десятинный сбор, подворное, нараз и стан, крик и слад. Вне этого они обладают личной свободой: могут продавать свои жребии, наследовать их, передавать и переписывать на родственников. Многие из них становятся невольниками, будучи или не в силах выплатить все подати, или находясь в поисках защиты у сильных господ и рыцарей.

Скальница   – наибольший город в Младшей Лендии, расположенный на юге, на пути, который ведет в пустынь Жертва, выстроенную в скалах, на фундаментах града столемов, в месте, где речка Санна соединяется с Посавой. Труднодоступна, поскольку ее охраняют каменные стены, а не валы и частоколы, как в большинстве лендийских поселений.

Скандинги   – старая раса, от начала мира обитающая в северной части Ведды, полной гор, льдов и вулканов Скандии. Некогда они создали огромную торговую империю, контролировали почти все порты, в том числе ведийскую Винету; их ладьи ходили по морям и океанам, а дружины сеяли ужас в мире. Скандинги так и не приняли Единоверцев, оставаясь верными старым богам. Крах случился в результате необычайного катаклизма – их столицу, Стирборг, кузницы, ремесленные мастерские и верфи уничтожил Ледяной Шквал, огромная снежная лавина, сошедшая с гор. Скандия с тех пор не возродилась, а те, кто выжил, отправились в изгнание. Когда не стало власти и сильнейшего города, контролируемые скандингами города и порты Ведды начали переходить в руки местных владык: ведов, сварнов, тауридов и прочих народов. Как рассказывают иноки Праотца, уничтожение Скандии было заслуженной карой за идолопоклонничество и язычество ее жителей и предупреждением для всех, не желающих поклоняться Знаку Святого Копья, которым был убит Есса.

Смерды   – самая низкая категория невольников в Лендии, за головы которых платят только половину виры. Обычно они происходят из языческих пленников, а посаженные на землю смерды полностью зависимы от владельца, который может не только переводить их с места на место, сколько захочет, но и отдавать целыми семьями другим хозяевам.

Солаки   – манкурты, вооруженные молотами и топорами, служащие стражниками кагана; их разум выжгла Мать-Небо. Свои лица они скрывают под кожаными либо железными масками – отсюда подозрение, что это не всегда манкурты, но веды, ренегаты и предатели, которые служат хунгурским каганам за золото.

Стайе   – лендийская мера длины, которая насчитывает, в зависимости от того, идет речь о «стайе большое» или же о «стайе малое», 7 км, или около 300 м соответственно.

Старая Гнездица   – самый большой город, стоящий над Дуной, в Старшей Лендии, столица королевского рода Моймировичей. Город выстроен на обоих берегах реки, славится многочисленными сборами, а также Вечным Садом, который цветет даже зимой и осенью, где никогда не выпадает снег, а в сборе, который там стоит, похоронены останки королей и принцев Лендии.

Старшая Лендия   – самая старая, большая и богатейшая часть Лендии внутри Круга Гор, из которой пошли первые властелины страны – Моймировичи. Через нее течет река Дуна, а ее наибольший город – Старая Гнездица. Название происходит от того факта, что первоначально это была первая (старшая) часть королевства, которая возникла как отдельный политический организм. Позже к ней была присоединена юго-восточная часть, поэтому называемая Младшей Лендией.

Стелы, порой называемые сторчами,   – просто деревянные или каменные надгробные знаки, которые ставят на кладбищах у сборов или, если те должны сохранять память о рыцарях или володарях, в храмах, у стен, под табличками с законами Праотца. Сторчи напоминают о старых языческих идолах, а их поверхность покрыта рельефами, изображающими жизнь умершего, которому они посвящены. Там появляются битвы, фигуры, грады и замки либо сборы, воздвигнутые умершим, побежденные враги и живые друзья, записи о деяниях покойного. Существует также обычай, что на тризне – погребальном торжестве после смерти благороднорожденного – ломают о стелу копья, меч; разбивают щит, шпоры и прочие предметы из рыцарского доспеха покойного.

Столемы   – выбитая (хвала Праотцу!) мерзость, в века железа гнездившаяся в Кругу Гор и различных горах Ведды. Когда прибыли веды, ведомые Ессой, им пришлось вести кровавые и жестокие войны со столемами, которые нападали на ведов, уводили людей как невольников, приносили их в жертву языческим божкам и позволяли рвать диким зверям. Загнанные в горы, гиганты наверняка вымерли либо их нынешнее количество мало´. Уже давно не видели в Лендии живого столема, а жаль, поскольку нынче некому вращать жернова, колеса и машины, а рабы в этом не настолько умелы. От них остались каменные города, на фундаментах которых была основана, например, Скальница; остались кладбища, могильники, дольмены и каменные круги, а в горах – вымершие, разрушенные поселения и некоторые конструкции, такие как Нижние Врата в Монтании.

Стрибог, Трибог   – древний, вырезанный из камня бог язычников, господин ветров, дорог, странствий и сторон света, часто представляемый как бес с тремя вырастающими из тела головами.

Сюркотта   – одежда рыцарей и оружного люда, которая обычно носится на рубахе и застегивается на пуговицы; имеет вид облегающего кафтана, но бывает свободной – тогда набрасывается на доспехи и украшается гербом либо богатой вышивкой. Используется, чтобы выделять богатого рыцаря в толпе.

Тауридика, Таурида   – остатки древней империи, побежденной и изгнанной с материка ведами, которая в века камня охватывала большинство земель Ведды. Тауридика, однако, осталась непокоренной и не захваченной, поскольку расположена на острове, а ее стены и башни прекрасно отпугивают даже самых диких скандингов. Обитатели ее приняли веру в Праотца, но не придают ей значения, живя преимущественно в абсолютной свободе обычаев, соединяясь со скотом и зверями – однако называют себя более свободными и куда более цивилизованными людьми, чем веды. Небоевитые и слабые, тауридийцы, однако, мастера интриг и настраивания народов друг против друга, оставаясь в безопасности за большой водой и держа немалые отряды оплачиваемых чистым золотом наемников, среди которых больше всего скандингов.

Флок   – так скандинги зовут человека отвергнутого, исключенного из общества, обычно из-за своего поведения, а не из-за грабежа либо чрезмерного применения силы. Именем Флока называют и простых мужеложцев, что полагают любовь к мужчине выше, чем соблазны женского тела. Они вызывают гнев скандингов, которые верят, что Ледяной Шквал, который уничтожил их столицу Стирборг на севере Ведды, вызвал гнев старых богов. Якобы те не могли простить им отступничества от законов, когда король Магго, ведомый безумием, сделался женщиной для другого мужчины и был за такое наказан катастрофой, поглотившей некогда гордое королевство.

Халь   – дурная ипостась Княжича, луны, которая порой восходит ночами. Но выглядит она не как круг либо золотой рожок, а скорее как черное кольцо с красным заревом. Селяне и боязливые люди говорят тогда, что приближается Пустая Ночь: во всей Ведде упыри встают из могил, бесы воют и подходят к человеческим домам. Путники в такие ночи остаются в домах, детей прячут под шкуры и перины, а набожные возносят молитвы Праотцу.

Хулан   – богатые верхние одежды хунгуров с длинными рукавами, часто подбитые мехом, без пуговиц, с широкими полами. Когда левая заходит на правую, застегивается на крючок сбоку либо подвязывается поясом.

Чернобог   – первый человек, сотворенный Праотцом у истоков мира, когда Ведда была воздвигнута над древними водами. Его творец дал ему силу, равную собственной, чтобы обрести в нем брата, однако Чернобог взбунтовался и начал с ним войну. Проиграл, потерял силы, в наказание оказался ввергнут в двойную Бездну и прикован к столпу, поддерживающему небесный свод и Осевую Звезду. Даже в кандалах он не перестал вредить: начал вертеть небо, вызывая ночь – время, когда из укрытий выходят самые темные бесы. Его конвульсии и взрывы ярости сотрясают Ведду и мир, вызывая дрожь земли, извержения вулканов и другие катаклизмы.
Он соблазнил первую женщину и породил с ней Волоста – злого сына, духа леса, вечного обольстителя, обманщика и врага людей.

Шолом   – простой, надеваемый сверху шлем без забрала, часто с наносником; распространен среди рыцарства, оруженосцев, пахолков и обычных свободных.

Шренявит   – конь, популярный среди рыцарства Младшей Лендии, названный так по имени рода, который занимался его разведением. Конь этот больше и сильнее бадевов и даже румельцев, с благородной сухой мордой, стройными ногами и мощными копытами, которые иной раз не требуют подковки. Прекрасно подходит для боя, потому как в силах нести на спине одоспешенного рыцаря, притом достаточно быстр и ловок, чтобы гоняться за хунгурами и степными народами, без труда убегать от тяжелых сварнийских коней.

Югра   – таинственная, полумистическая страна на юге Бескрайней Степи, из которой в века камня в Ведду привели лошадей. Те были красивейшими и благороднейшими, поскольку обитатели той страны обладали искусством их ловли и приручения, а потом и разведения на своих пастбищах. От этих коней ведут род шренявиты, сварнийские кони, но прежде всего – прекрасные, хоть и редко используемые рыцарством бадевы. Это страна бесконечных пастбищ, покрывающих невысокие горы, которая никогда не была покорена хунгурами. Югрой также зовется часть степи вблизи от Нижних Врат.

Ярун   – древний бог ведов, вырезаемый из камня, опекающий ростки, весну и урожаи на полях. Под его присмотром растут рожь и пшеница, здоровые дети и колосья.